Игрок 2 (СИ)
— Надеюсь, вы слышали только хорошее, — усмехаюсь я.
Болотин между тем снова готовит кофе, а Фёдоров делает приглашающий жест рукой.
— Прошу садиться товарищи и Фёдор Михайлович, мы ждём вашего доклада.
— А докладывать пока особо нечего, товарищ Фёдоров. Время я провёл, прямо скажем продуктивно, но это всё не более чем подготовка, — пересказываю, как прошли последние два дня и чего мне удалось достичь. Все трое слушают внимательно. Болотин и Фёдоров с видимым одобрением, а вот новенький с какой-то нарочитой брезгливостью.
— Ваша продуктивность чувствуется по запаху, — Белогорский демонстративно втянул воздух носом, — развлеклись за казённый счёт и называете это продуктивностью?
— Да, более чем. Я не развлекался, как вы выразились, Юрий Дмитриевич, а работал.
— И сколько же вы заработали, если можно так выразиться? — тон у него такой, что хочется в морду дать.
— Достаточно, товарищ Белогорский, достаточно. Или вам финансовый отчёт нужен? Так несите бумаги, сейчас отчитаюсь.
— Олег Петрович, — обращается этот московский хрен к Фёдорову, — я уже говорил вам, что привлечение Евстигнеева, Фёдора Михайловича к нашему делу это очень плохая идея. И сейчас, пообщавшись всего пару минут с этим кадром, товарищем у меня язык не поворачивается его назвать, я могу с уверенностью сказать, что только укрепился в своём мнении.
— Позвольте спросить, не товарищ Белогорский, раз я вам не товарищ то и вы мне тоже. И что же вас не устраивает в моей кандидатуре?
— Буквально всё! И ваш моральный облик и самое главное ваше предложение. Мы с товарищами Фёдоровым и Болотиным не в бирюльки играем, а расследуем серию особо тяжких преступлений. И ваше предложение, вмешаться в личную жизнь лучших людей нашей страны, её гордости, поэтов, настоящих писателей, а не бумагомарателей как вы, спортсменов, шахматистов и певцов совершенно неуместно. Вы этими гнусными выходками с товарищами Высоцким и Талем совершенно себя дискредитировали и я настаиваю, товарищ Фёдоров, настаивая на том, чтобы любое сотрудничество с этим гражданином прекратить и, более того, привлечь его по всей строгости закона! За незаконное обогащение. Сегодня он ограбил товарища Таля, а это самый настоящий грабёж, а завтра что? Он же уже втёрся в доверие и к товарищу Высоцкому и товарищу Талю. Знаю я эту породу. Они всё делают, чтобы вот так вот очаровать человека, стать своим. Потом Евстигнеев вернётся в Москву, будет вхож в высокие круги, к сожалению, среди ответственных товарищей нет-нет да и встречаются любители пощекотать себе нервы.
Баритон Белогорского подводит его, и он пьёт воду. Я с отвращением смотрю, как движется кадык на его цыплячьей шее. Вот он ставит стакан на стол и продолжает свой обличительный монолог.
— И в результате этот человек обманом и подлостью выудит у добропорядочного, но слабого советского человека, нужного государству человека, тысячи, а может быть и десятки тысяч. И человеку может сломаться или испугаться осуждения в семье и что дальше? А я вам отвечу. Полезет в петлю! А нам с вами отвечать. Потому что мы всё знали, а мер не приняли!
— Знаете что, гражданин Белогорский, — Я нарочито медленно встаю из-за стола и отодвигаю стул, — идите вы в задницу. Тоже мне нашёлся поборник высокой советской морали.
Достаю из внутренних карманов выигранные деньги и кидаю их на стол. Потом к этим пачкам прибавляется чек из ресторана.
— Вот, сдаю под отчёт. Выпитое и съеденное извините, прямо сейчас вернуть не смогу, но вы не стесняйтесь, подождите пару часов, и всё будет, правда в виде продукции глубокой переработки. Но тут уж извините, физиология — это наука. И я умываю руки. Работать с клиническими идиотами я не желаю и не буду.
— Ты что себе позволяешь, щенок! — кричит этот козёл и тоже вскакивает из-за стола, — Да я тебя!
— Что ты меня? Посадишь? Давай, сажай! Только за что? Состава преступления нет, как и заявления от потерпевших. Сейчас уже не то время. Совсем не то. Так что максимум что ты можешь это впаять мне 15 суток за хулиганство. Максимум. Так что, вот деньги. А я пошёл.
Сцена получается ну чисто «Ревизор». После моей отповеди этот придурок сидит открыв рот а два других следователя молча смотрят на меня даже не пытаясь помешать или влезть в разговор.
Уже возле двери я оборачиваюсь и говорю Фёдорову:
— Олег Петрович, я своего мнения не менял и не менять не собираюсь. Помимо всего прочего, вам нужно обратить внимание на окружение тех состоятельных людей, которые, как выразился ваш коллега, добропорядочные, но слабые и любят играть. Большие выигрыши всегда оставляют следы. Кто-то кому-то рассказал, пожаловался, кто-то как те же шоферы или кухарки, услышал и передал кому следует. Раз уж вы не хотите ловить на живца, что проще и быстрее, то идите по этому пути. И зря вы связались с этим Белогорским. Он просто дурак. И что хуже всего дурак идейный и почти наверняка инициативный. Был бы он бабой, я бы решил что свою должность через постель получил. Потому что мне совершенно не верится, что такие вот пустоголовые могут и вправду заниматься хоть чем-то кроме взимания платы за общественный туалет.
— Спасибо, товарищ Евстигнеев, — отвечает Фёдоров безэмоциональным голосом, — я подумаю.
— Всего доброго, — прощаюсь я и выхожу на улицу.
* * *Выйдя из прокуратуры, я первое время просто шагаю по ночной улице, давая остыть бурлящим внутри эмоциям. Воспетая ещё Чеховым дурь «унтеров Пришибеевых», найдёт себе место во все эпохи, и может проявиться в самый неудобный момент.
В голову приходит крамольная мысль, уж ни здесь ли Антон Павлович подглядел столь яркий характер? Может, дальние предки товарища Белогорского уже тогда изумляли местный люд?
Домик-то чеховский тут недалеко. Я сейчас на улице Кирова, самой длинной в Ялте, по которой туристы и отправляются в паломничество к жилищу великого насмешника над россейскими чудачествами.
Но мне сейчас совсем в другую сторону. Транспорт, после такой насыщенной беседы мне, конечно же, предоставить не удосужились. Добирайся, Евстигнеев, как хочешь. А то, что мы на тебя убийц-рецидивистов навели, это уже не наши проблемы.
Однако всё, что во мне кипело ещё полчаса назад, сейчас больше напоминает стариковское бурчание. Вскоре и оно тает под очарованием тёплой ялтинской ночи.
Время на часах половина третьего. В эту пору все запоздалые гуляки вернулись по домам, а даже самые трудолюбивые пчёлы дремлют в своих постелях. В воздухе висит запах сирени. Она свешивается пышными соцветиями из-за каждого забора. Белая, разлапистая «Гусевская», тёмно-бордовая «Огни Москвы» и ещё десятки разных сортов, которым я не знаю названия.
Тишина вокруг стоит невероятная. Мои шаги разносятся по пустым переулкам, так словно их слышно на весь город. От этого становится даже неудобно, словно закашлялся в оперном театре, поэтому я стараюсь меньше шаркать ногами и ступаю почти бесшумно.
Наверно поэтому мне и удаётся услышать тихий звук, словно где-то в переулке мяучит котёнок. Тихо так. Жалобно.
Стоял бы сейчас день, с его троллейбусами, толпой и шумом — ни за что бы не услышал.
Мяучит он и мяучит. Нет бы пройти мимо. В любом случае брать к себе я его не собираюсь. Меня с котёнком элементарно в гостиницу не пустят. Молока, там, или сосисок, или чем там полагается задабривать грустных котят, тоже при себе не имеется. Так что искать его в темноте крымской ночи нет совершенно никакого смысла.
С этими мыслями я останавливаюсь и сворачиваю в переулок в поисках источника звука. И совсем скоро нахожу.
На истёртых ступеньках аптеки, построенной, наверное, лет сто назад, сидит девушка. Тоненькая, темноволосая, совсем юная. Обхватила руками коленки и всхлипывает.
Одета в тонкое летнее платье, больше похожее на домашний халатик. А, может, халатик и есть. Только странно, что она в нём по улицам разгуливает.
— Доброй ночи, — говорю первое, что приходит в голову. Ведь хуже выныривающих из темноты незнакомцев могут быть такие же незнакомцы, только ещё и молчаливые. — Заблудились?