Вся правда о Муллинерах (сборник) (СИ)

 — Да-да, — сказал Булстрод, — знаю. Что ж, давайте работать. Ничего, если я иногда буду брать вашу руку? 
 — А Эд не обидится? 
 — Он не узнает. 
 — Вообще-то да, — согласилась Женевьева. 
 — Да я сам женюсь! — заверил Булстрод. — Это для пользы дела. 
 — Ну, ладно… если так… 
 — Так, так, — сказал племянник, взял ее руку и погладил. Конечно, это помогает. Все соавторы гладят руки — но что потом? Бежали дни, одиночество ткало свою сеть, и племянник понемногу привязывался к Женевьеве. Лови они вместе черепах на тихоокеанском берегу, их не могло бы больше тянуть друг к другу. Если бы он не был Маллинером и джентльменом, он бы давно сжал ее в объятиях и страстно поцеловал. 
 Мало того, он подмечал и в ней признаки робкого чувства. То взглянет… то предложит банан… то спросит точилку для карандашей и не совладает с голосом. Словом, если Женевьева в него не влюбилась, он готов был съесть свою шляпу, точнее — шляпу Шнелленхамера. 
 Это пугало его. Маллинеры — сама честь. При мысли о далекой невесте Булстрод сгорал от стыда и кидался с отчаянья в работу. 
 Тем самым он подгонял Женевьеву. Работать над таким сценарием в жару — по меньшей мере рискованно; и вот, однажды он увидел, что соавторша его вскочила, вскрикнула, вцепилась себе в волосы, села и зарыдала. 
 Тут он не выдержал, что-то треснуло (отлетела запонка, поскольку шея увеличилась на два размера), он забулькал, как бульдог над куриной костью, — и сжал Женевьеву в объятиях, шепча ей слова любви. 
 Шептал он пылко, но недолго, ибо минуты через две с четвертью услышал крик, а там — и увидел в дверях свою невесту. С ней был молодой человек с напомаженными волосами, очень похожий на тех, кого ищет полиция в связи с ограблением «Деликатесов» на Восьмой авеню. 
 Все помолчали. Никто толком не знает, что говорить в таких случаях, а Булстрод, ко всему прочему, очень удивился. Он думал, что Арабелла — в Нью-Йорке. 
 — А, здравствуй! — сказал он, высвободившись от Женевьевы. 
 Молодой человек полез в карман, но Арабелла его остановила. 
 — Спасибо, мистер Мергатройд, я справлюсь сама. Спутник ее все-таки достал кольт и его разглядывал. 
 — Нет, — сказал он. — Вы знаете, кого он целует? — И он указал на Женевьеву, укрывшуюся за чернильницей. — Мою девочку. Да. Мою. Собственной персоной. 
 — Да что вы говорите! 
 — То, что слышите. 
 — Как тесен мир! — сказала Арабелла. — Теснее некуда. А все-таки, лучше не стрелять. Это не Чикаго. Вас не поймут. 
 — Вообще-то да, — согласился Эд и, обтерев кольт рукавом, сунул его в задний карман. — Но я ей покажу! 
 И он направился к Женевьеве, которая прикрывалась извещением, что слова «жидовская морда» в диалогах употреблять нельзя. 
 — А я, — пообещала Арабелла, — покажу ему. Побеседуйте тут с мисс Бутл, мы выйдем в коридор. 
 В коридоре поначалу царило молчание, нарушаемое стрекотом чужих машинок, да вскриками авторов, ищущих точное слово. 
 — Арабелла, — начал наконец мой племянник, — моя дорогая… 
 — Для вас — мисс Риджуэй, — поправила она. — Вы не писали мне, и я испугалась. 
 — Не писал? 
 — Прислали одну открытку. В общем, я решила узнать, в чем дело. По дороге познакомилась с Мергатройдом. Мы разговорились, он сказал, что у него пропала невеста. Ну, приехали, обошли семь студий, а сегодня я увидела, как вы выходите из буфета. 
 — Зашел выпить молока. Мне было нехорошо. 
 — Вам будет еще хуже. Значит, вот вы кто, Булстрод Маллинер! Предатель и распутник. 
 Из-за дверей доносились: женский визг, более низкий голос, принадлежащий бутлегеру, и ритмические удары, производимые Дебни и Ноксом, которым мешали писать «Грешников». Жизнь в Чикаго обогатила лексикон Эда, и доносившиеся слова мы смело уподобили бы гранатам. Женевьева тоже не молчала. 
 К счастью, рассыльный принес извещение о том, что во внутреннем дворе курить запрещается. Это дало племяннику возможность кое-как собраться с мыслями. 
 — Ты не понимаешь, — сказал он, — ты тут не жила. Сидишь, пишешь, как в камере, ни с кем не общаешься, и вдруг приходит девица. Сама по себе она тебе совсем не нравится, но — как бы это выразить — она воплощает внешний мир. Да, я обнял мисс Бутл. Да, я ее поцеловал. Но это ничего не значит. Представь себе узника и мышь. Ты бы меня не осудила, если бы я с ней играл. Люблю я только тебя. Ну, если бы люди оказались на необитаемом острове… Скажем, в Карибском море… 
 
 — Бросить бы тебя в это море, с камнем на шее, — перебила она. — Все. Мы — чужие. Встретимся, можешь не поднимать шляпу. 
 — Это не моя. Мистер Шнелленхамер… 
 — Неважно. Все равно я тебя не узнаю. 
 Из комнаты вышел довольный Эд Мергатройд. 
 — Ну, как? — осведомилась Арабелла. 
 — Порядок. 
 — Вы меня не проводите? 
 — Со всем нашим удовольствием. 
 — Минутку, тут что-то в меня вцепилось. Вас не затруднит?.. На плечо моего племянника легла тяжелая рука. Зада его коснулась могучая нога. Он влетел в свой кабинет, перемахнув через Женевьеву, бьющуюся на полу. 
 Вскочив, он кинулся в коридор. Там никого не было. 
 Не буду описывать, как страдал мой племянник. Однажды, зайдя в буфет, чтобы выпить молока с солодом, он увидел в укромном углу какую-то девушку. 
 — Простите… — учтиво начал он, ибо Маллинеры учтивы даже когда страдают. 
 — Ах, не за что, — сказала девушка. 
 — Ты! — воскликнул он. Против ожидания, глаза ее сияли мягким, даже нежным светом. 
 — Как ты поживаешь? — спросила она. Ответил он вопросом на вопрос: 
 — Что ты здесь делаешь? 
 — Работаю, — отвечала она. — Все очень просто. Когда мы шли к воротам, Шнелленхамер выглянул из окна. Его секретарша догнала нас и позвала к нему. Видимо, в нем есть какая-то сила… Дал контракты — мы тут же подписали, хотя думать об этом не думали. Я собиралась домой, Эд боится, что без него все пойдет сикось-накось. — Она помолчала. — Кстати, как он тебе? 
 — Отвратительный тип. 
 — Ты не видишь в нем своеобразного, причудливого обаяния? 
 — Нет. 
 — Да-да, конечно. До свиданья, Булстрод. Мне пора. Нам, женщинам, отпускают на пломбир семь минут пятнадцать секунд. Если мы больше не встретимся… 
 — Мы встретимся! Она покачала головой. 
 — Тем, кто живет в колонии, как раз запретили общаться с теми, кто в тюрьме. Это мешает работать. Разве что столкнемся в буфете… Что ж, прощай. 
 Она закусила губу и быстро вышла. 
 Дней через десять они столкнулись в буфете. Терзания погнали Булстрода к холодному молоку, а за столиком сидели Арабелла и Эд, причем она ковыряла мороженое «Глория Свенсон»,[96] он — мусолил чизбургер «Морис Шевалье».[97] Заняты они были не едой, а чувствами, поскольку смотрели друг на друга с явственным пылом, в котором внимательный наблюдатель подметил бы примесь отвращения. 
 — Здравствуй, — сказала Арабелла и слабо улыбнулась. — Вы ведь знакомы с моим женихом? 
 Булстрод покачнулся. 
 — С кем? 
 — С женихом. 
 — Пожениться собираемся, — мрачно пояснил Эд. 
 — Сегодня утром, — прибавила она, — как-то вдруг обнялись. В шесть минут двенадцатого. 
 — Желаю счастья, — сказал Булстрод, мужественно скрывая горе. 
 — Ну, прям! — заметил Эд. — Нет, она ничего, только вы уж простите, у меня с души воротит. 
 — И у меня, — сказала Арабелла. — Видеть не могу эту гадость, которой он волосы смазывает. 
 — Это надо же! — обиделся Эд. — Самый лучший бриолин. 
 — Какой-то гипноз, честное слово, — продолжала невеста. 
 — В точку, — поддержал ее жених. — Верно излагаешь. 
 — Именно это, — вставил Булстрод, — испытываю я к мисс Бутл. 
 — Вы чего, жениться вздумали? — осведомился бутлегер. 
 — Да. 
 Эд побледнел и заглотал чизбургер. Все молчали. 
 — Вот что, — сказала Арабелла, — здесь нехорошее место. Помнишь, ты говорил про остров? Здесь, на этой студии — то же самое. Чары какие-то. Я должна выйти за такое чучело…