За день до нашей смерти: 208IV (СИ)

— И что же ты будешь делать, Хан? — спросил голос у него из-за плеча.
— Не знаю, — коротко ответил Уильям. — Не знаю.
— Рано или поздно тебе придётся выстрелить. Какая разница в том, убьешь ты её сейчас или тогда, когда она сама перебьет пару десятков людей? Ступив на этот путь, трудно соскочить…
Фигура в чёрном плаще медленно возникла из-за его напряженной спины. Сняв с головы кепку и окинув поседевшие волосы назад, она всё так же неспешно облокотилась о старый стол и, вырисовав линию пальцами, продолжила свою речь.
— Так ведь всегда и происходит, правда, Хан? Ты щадишь их, пока они маленькие, пытаешься наставить на тот путь, которого хотел бы ты, но свой выбор они уже давно сделали. Нам ли этого не знать, верно? — стрелок молчал. — И она… — фигура откинула маску и пристала прямо к прицелу винтовки. — Она убьет тебя. Убьет, как и любого другого, потому что в ней говорит голод. Ты сам знаешь, что она — не ребёнок. В этом мире нет и не было места ни детям, ни детству. И то, что она там — это её выбор. Взрослый выбор. И тебе пора бы принять свой.
— Возможно.
Он поставил приклад снайперской винтовки ещё плотнее к порезанной ключице и, простонав от колющей боли, вновь взглянул: ей, казалось, действительно было не больше тринадцати. Светлые волосы немного ниже плеч не были хоть как-то собраны и ужасно растрепались на ветру — чёлка загораживала обзор и, сколько она её ни отводила, всё время возвращалась на своё место; то ли серые, то ли голубые глаза всё нелепо водили подрагивающий прицел в поисках цели, а однотонная бледно-зелёная кофта с двойным рукавом, белая часть которого превратилась в серое абстрактное пятно, уже была порвана в нескольких местах.
— Стоит ли её жизнь твоей? — спросила его фигура, надавив на палец на курке. — Подумай. Стоит ли? Да ладно — не делай вид, будто тебе впервой убивать ребёнка ради своей корысти, — мужчина стиснул зубы от злости. — Я знаю, что ты можешь. Я знаю, что ты способен. Давай.
Он положил палец на курок и затаил дыхание. Прицел шатало из стороны в сторону — от её головы до ствола винтовки.
— Ещё один ребёнок…
В его голове возникала картина, которую он хотел видеть меньше всего на свете — горящая деревня, куча трупов, его окровавленные руки и крики.
— Всего лишь ещё один ребёнок…
Прозвучал выстрел. Разгребая обеими руками слои паутины и растаптывая ногами целый мир, он бежал — спешил словить эту монету, пока она не упала и не исчезла навсегда. Вот прозвенел у его локтя осколок стекла, который он выбил, выпрыгивая из окна; вот промелькнула над его головой старая арка моста, исписанная странными надписями; вот он уже вбежал в парковку и, перескакивая какую-то заниженную машину, летел к лестничному проходу; вот первый; вот второй; вот третий этаж. Бешено стучало его сердце, не подготовленное к такой смене ритма, кашель подбирался к его горлу, но холодная голова твердила только одно: «Лишь бы она всё ещё была там».
Медленно распахнулась дверь, слегка ударившись о стену — последний этаж. Он тихо, спокойно, практически бесшумно вышел и медленно зашагал вперёд. В одной руке — револьвер, вторая — на шее. Пульс частый, сердце всё ещё колотилось.
«Вон она. Сидит у разнесённой в щепки винтовки и смотрит на неё вытаращенными глазами, а на щеке красуется синяк. Больно, наверное. Но не больнее, чем выстрел в голову», — охотник осторожно приближался к ней, обдумывая каждый шаг, каждое слово. Редко кому удавалось словить ту монету, и если он уже и собирался попытаться, то должен был сделать всё правильно. Она заметила его. Достав из кармана небольшой пистолет, в котором Хантер сразу распознал Glock, она прицелилась ему в голову и трясущейся рукой пыталась дотянуться до предохранителя.
— Не нужно, — глухим голосом сказал он, наведя на неё револьвер. — Не стоит этого делать.
— Почему?! — спросила она, отведя затвор и поправив чёлку. — Ты же здесь тоже, чтобы убить меня.
Наступило молчание. Ветер тихо и очень неспешно бродил по мёртвым улицам, заполняя тишину едва слышимым свистом. Её руки дрожали. Его руки подрагивали. Это был последний шанс для них обоих — пока никто не сделал шаг. Последний шанс, чтобы сделать окончательный выбор — дальше дороги назад не будет. И он, Уильям из Джонсборо, сделал свой в том красном и разрушенном мире — ему лишь оставалось уповать на то, что она, Девочка из Оклахомы, сделала такой же — правильный.
 
— Нет, — сказал стрелок, сняв маску и опустив револьвер. — Я здесь не для того, чтобы убить тебя. Но для того, чтобы дать тебе второй шанс.
— Обойдусь.
— Нет, не обойдёшься, — он спрятал оружие за пояс, снял кепку и сделал шаг вперёд.
— Стой! — прокричала она. Он не послушал. Шаг.
— Не обойдёшься, потому что ровно минуту назад я видел тебя, — снова шаг. — Видел эту небольшую глупую голову на перекрестии своего снайперского прицела, — ещё шаг. — Видел очень отчётливо. Даже лучше, чем вижу сейчас, — её руки начали трястись сильнее, а ноги попятились назад. — Каждую складку на кофте, каждую прядь волос на лице — я видел тебя, — шаг. — А мой палец — он лежал на курке — в миллиметре от твоей смерти, — шаг. — И как ты думаешь, Девочка, почему я выстрелил не в голову, а в оружие? — он сделал последний шаг. Его торс упирался в ствол пистолета, а её спина — в перила парковки.
Она была низенькая — где-то метр шестьдесят-шестьдесят-пять, и мужчина, рост которого был больше метра девяносто, казался гигантом на её фоне, старым и мудрым дубом, закрывающим от ветра маленькую берёзу. Он посмотрел в её глаза, а она — в его, и старый дуб очень надеялся, чтобы она не увидела в них того, чего там сейчас не было — враждебности.
— Почему? — спросила она.
Он ловко выхватил пистолет из её руки и увидел, что предохранитель был поднят. Она испуганно вдохнула и попятилась назад, схватившись рукой за перила.
— Потому что каждый заслуживает второй шанс, — он протянул ей её оружие рукоятью вперёд. — Каждый. Пускай и даже от лица таких ублюдков, как я, или того похуже. Однако знай: я могу сосчитать на пальцах тех, кто заслуживал третий, — он присел на одно колено, положив на него руку. — Понимаешь меня?
Она забрала из его рук пистолет и, положив его в кармашек на своих джинсах, кивнула:
— Понимаю, — почти шёпотом ответила она. — Спасибо.
Он кивнул и, опустив голову, улыбнулся. Монета была у него в руках — тот счастливый и редкий случай, когда игрок со смертью и жизнью сам решает, что ему делать. Счастливый случай. Грудная клетка тряслась от давления, каждый вдох или выдох давался сквозь необъяснимый и неслышимый никому, кроме него, смешок. А, быть может, кашель? Он выдохнул последний раз. Громко и отчётливо — так, чтобы даже птицы слышали. Он — снова он, и пора бы уже разгребать его чёртовы проблемы.
— Ты здесь явно не одна, — начал он. — Где твоя родня?
Она не ответила. Громко вдохнула — хотела что-то возразить, но не ответила — отвернулась спиной, облокотившись о светло-красные пыльные перила.
— Давно?
— Четыре дня назад, — тихо проговорила она. — Папа ушёл на вылазку — достать нам еды. Не вернулся… Обещал… Обещал, но не вернулся. Знал ведь, что не вернётся, — кроме холода и скорби в голосе было слишком много печали для ребёнка. — Скажи: почему взрослые всё время врут?
— Потому что правда бывает куда страшнее, даже для них самих, — так же тихо ответил наёмник, встав рядом.
Они вновь замолчали. «Правда… — думал Уилл. — А что в правде хорошего? Она обычно не меняет положение вещей — меняет только обстоятельства, с которыми ты их принимаешь. А дерьмо как было дерьмом, так им и останется… Правда…»
 
— Слушай… — начал он. — Убивать людей, чтобы выжить — не выход. Я знаю, что тебе наверняка не хочется этого слушать, но этим не занимаются маленькие девочки. Не занимаются обычные люди, взрослые или старики, вроде твоего отца — нет. Это делают такие, как я — наёмники, те, кому больше ничего не осталось, у кого больше ничего нет, или они и вовсе не умеют по-другому. Наёмники, а не люди, — он посмотрел на неё своим холодным взглядом, давая понять — он говорил не для утешения.