Алый ангел (ЛП)

Она тихонько смеется, и я целую ее в уголок губ, прежде чем продолжить.
— И ты улыбаешься мне, как никому другому. Это заставляет меня чувствовать себя сильным. И когда я с тобой, я улыбаюсь, как никогда раньше. Это чувство равенства, даже партнерства. Редко можно найти кого-то, кто бы подходил тебе настолько, а ты мне подходишь. Я люблю это в тебе. Я люблю тебя.
Она поцеловала меня до того, как я начал нести ерунду, уверяя ее, что нет ничего, что могло бы изменить мои чувства. Как только я решил, что у меня есть время, чтобы доказать это более основательно, раздался громкий стук в дверь.
— Логан! У нас прорыв! — орет Донни.
— У него ужасное чувство такта, — говорит Лана со вздохом.
— Они всегда так делают. Однажды, я просто выброшу телефон и спрячусь от них.
— Тогда мы сможем исчезнуть в Греции, — произносит она, но улыбка не трогает ее глаза.
Я чувствую, что есть гораздо больше, чем она говорит мне. Вижу это по тому, как ее взгляд становится все более отдаленным. Я исправлю это. Как только выясню причину.
— Да, — говорю ей, ухмыляясь и притворяясь, что не замечаю намека на грусть в ее глазах.
Я быстро одеваюсь и встречаюсь с Донни снаружи. Затем я возвращаюсь, как только Лана встает с простыней вокруг ее тела, и я тяну девушку к себе, целую долго и грубо.
Она стонет, и Донни громко прочитает горло.
— Я скоро вернусь, — говорю ей, затем ухожу, игнорируя смех Донни, когда выхожу.
— Должен сказать, что никогда не думал, что ты так сильно втрескаешься, — говорит он. — Компанейские мужчины как ты обычно заканчивают жизнь холостяками.
— Все меняется, — говорю я ему, когда сажусь за руль. — Куда мы едем?
— Крэйг позвонил и сказал, что парень подошел к нему и сказал, что нам нужно поговорить с Дианой Барнс. Он бы ничего не сказал, потому что Джонсон в ярости. Говорит, что мы подстрекаем к террору, размещая эти листовки, и требует, чтобы мы уничтожили их всех. Элис и Лиза развешивают больше, в то время как помощники шерифа убирают их.
— Нереально, — говорю я, глубоко вздыхая. — Он даже не пытается быть осторожным.
— Заставляя меня заинтересоваться, что же такого мы найдем.
— Загадочные сообщения, которые субъект оставляет, чтобы терроризировать город, не помогают делу. Они все уверены, что дух воскрес, но никто не произнесет имя вслух, — подчеркиваю я.
— Дети Эванса? Или сам Эванс? Они определенно не станут говорить об этом, — говорит Донни в своей уникальной манере соглашаться.
— Это то, чего он хочет. Он хочет разжечь ужас. Хочет загнать их в угол. Но зачем? Мы знаем, что их изнасиловали, но больница не смогла дать нам ничего больше. Дети были слишком напуганы, чтобы говорить.
В основном я говорю вслух, надеясь, что, услышав эти слова, смогу предположить нечто большее, чем то, что мы уже знаем.
— Весь город слишком напуган, чтобы говорить, — говорит Донни, наблюдая, как люди читают сообщение на улице и уходят спешным шагом, будто они принесут домой часть дьявола, если будут находиться слишком долго рядом с ними.
Донни жестом указывает дорогу и останавливает меня, когда мы подъезжаем к маленькому белому дому. У него даже есть гребаный белый заборчик.
— Скрести пальцы, что этот не захлопнет дверь перед нашими лицами, — говорит Донни, пока выходит.
Я тоже выхожу, поправляю галстук, и мы идем по треснутому тротуару к дому. Жалюзи на окне открываются, и все, что я получаю — это взгляд, прежде чем они снова закрываются.
Донни поднимает руку, чтобы постучать, но женщина открывает дверь, глядя на нас, будто она ждала нас весь день.
— Вы из ФБР?
— Да, мэм. Мы тут, потому что...
— Я знаю, зачем вы тут. Вы работаете на того парня Джонсона?
Мои губы дергаются.
— У нас разные причины приезда. Моя включает в себя получение правды о том, что произошло здесь десять лет назад. Мы можем спасти жизни, если будем знать больше.
Она поджимает губы.
— Жизнь, которую ты можешь спасти, не нуждается в спасении, — говорит она горько. — Весь этот город должен сгореть. Я здесь только потому, что знала, что этот день настанет. Однажды, кто-нибудь захочет услышать историю этих малышей и наконец-то воздать всем по заслугам.
 
Донни сглатывает, пока женщина вытирает слезы.
— Проходите, — говорит она, приглашая нас.
Донни закрывает за нами дверь, и Диана указывает на диван, куда нам стоит присесть.
— Я не могу рассказать вам все. Вам нужно узнать о Роберте от кого-то, кто знает все эти детали. И я могу рассказать вам о его детях. Они были добры к моему сыну. Всегда.
Она садится в кресло и достает телефон.
— Любая информация, которую вы могли бы нам дать, была бы полезна, — говорю ей.
Мои кишки сводит перспектива, наконец, получить ответы и задаться вопросом, насколько же хреновы дела.
Мы терпеливо ждем, пока она кому-то звонит.
— Привет, малыш. Не-а, я в порядке, — говорит она... своему парню? Ребенку? Никаких обручальных колец или мужских вещей, так что это точно не муж.
— Ты все еще встречаешься с той симпатичной адвокатшей? С той, у которой много охраны дома?
Она смотрит на нас, пока слушает человека на другой линии.
— Хорошо. Поезжай к ней, пока я не скажу тебе сделать обратное. Мама собирается рассказать историю, которая вот уже десять лет прожигает в ней дыру.
 Продолжение следует...