Тропой мужества

Голова немилосердно болела. Полыхала жжением шея. Хотелось пить. Кружилась голова. Сознание иногда начинало раскачиваться, как качели. В эти моменты гость куда-то пропадал на время, и Куралову казалось, что он больше не появится. Но все быстро прекращалось, и Максим понимал – Вася еще тут. Он взял боль на себя, сколько смог. Иначе лейтенант давно бы упал от слабости и кровопотери. А это никак нельзя! Надо вести бой. Только из капонира носа не высунуть. Немецкие минометчики как осатанели – мины кидали не жалея. Часто. Густо. Метко. Уже не слышно работы трофейного MG. Максим на мгновение выглянул из амбразуры – недалеко от входа распластался пулеметчик с раскуроченным трофеем. Прямое попадание…
Защитников капонира в живых осталось одиннадцать, ранены все, только пятеро тяжелых. Сколько бойцов осталось в другом бункере? Неизвестно. Связи нет, но северный арткапонир сражается!
Максим посмотрел на перископ. Тот стоял в рабочем положении. Приник к окулярам и почему-то не удивился – при таком плотном огне по капонирам, большим потерям в защитниках, хрупкая оптика целехонька. Куралов повел перископ панорамно. Из-за дыма подступы к позициям видны частично. Взрывы по-прежнему встают рядом. Когда же у минометчиков боеприпас закончится?
Максим навел перископ на соседний капонир и заскрипел от бессилия зубами – к артиллерийскому полукапониру подбирались немцы. Он видел, как к ведущим огонь амбразурам полетели гранаты. Несколько разрывов пулеметов не заткнули. Бабахнул взрыв в районе двери. Капонир окутался дымом, на мгновение пулемет замолчал, затем снова открыл огонь. Пользуясь тем, что пулемет прикрывал своим огнем командный полукапонир, троим немцам удалось проскользнуть к стенам вплотную. Они не стали приближаться к амбразурам, а сразу вскарабкались на крышу капонира. Повозились немного, затем резво рванули с крыши, а через несколько секунд из всех амбразур вырвалось ревущее пламя…
Но пулеметы продолжали стрелять! Из пылающей амбразуры вылетали пули вместе с языками огня. И это было страшно. Потом внутри капонира ухнуло. Сильно. Бронезаслонки и бронированную дверь вынесло наружу. Огонь взрыв погасил, и теперь только черный дым струился через рваные проемы капонира…
Максим почувствовал, как слезы потекли из глаз. И он не мог их остановить. Там погибли его ребята. Боевые товарищи. И он никак не мог им помочь. Эх…
Что-то мелькнуло в стороне, и Куралов довернул перископ. Серые фигурки, пользуясь появившимися непростреливаемыми зонами, теперь обходили их артиллерийский полукапонир. И минные разрывы прекратились.
– Пухов, Гуров, со мной! – скомандовал лейтенант и, подхватив «дегтярева», кинулся к двери. Первым делом он посмотрел через амбразуру защиты двери, но никого не заметил.
– Открывай.
Дверь не успела распахнуться, как по проему начали стрелять. Густо.
– Назад!
Поздно. Пули прошили Гурова насквозь и впились в Пухова. Гуров упал ничком вперед, а связист повалился на лейтенанта. Тот только успел подхватить бойца и рвануть дверь на себя. Проем загудел от частых попаданий. И Максим выругался. Немцы успели занять позиции перед дверью. Они остались одни. Что же делать?
Максим запер дверь и оттащил раненого связиста в глубь капонира. Положил на пол рядом с Карасевым.
– Перевяжи, – быстро проговорил он и, подхватив «дегтярева», кинулся к амбразуре защиты входа. Осторожно выглянул. Немцы подобрались уже близко. Они осторожно подползали вдоль разрушенного прохода. Один из них тащил что-то прямоугольное. Ящик с взрывчаткой? Или это канистра? А вот хрен вам! Быстро выставив ручник в проем, лейтенант открыл огонь. Очередь прошлась по приближающимся немцам. Тут же по амбразуре застучали частые попадания в ответ. Что-то мелькнуло. Граната? Отшатнулся, дождался взрыва, вновь открыл огонь. Вспышка! Одновременно по глазам ударила тугая волна с землей и осколками. Что-то хлестко чиркнуло по лицу и впилось в районе поясницы. Боль пришла в падении.
Грохнувшись на пол, Максим едва не взвыл. Он провел рукой от лица к затылку, нащупал глубокую рану. Затем сунул руку к пояснице. Рана в боку отозвалась тупой болью и кровотечением.
 
Снаружи послышалась возня. Максим поспешил отползти в коридор и захлопнуть дверь в закуток с амбразурой. Проем ее был узок, но без стандартной бронезаслонки, и немцы могли внутрь что-нибудь протолкнуть. Гранату, например. Выдержит ли дверь? Сцепив зубы и сдерживая стон, он приподнялся и закрыл запоры. После чего медленно, опираясь о стену, побрел в центральный каземат капонира. В глазах потускнело, поплыли круги.
Бум! Бетон капонира загудел. Отсекающая дверь в коридор вздрогнула, но выдержала. Воздух пополнился пылью и гарью. Максим невольно застонал – акустический удар не прошел даром, отзываясь болью в ранах и голове. Вскрикнули раненые бойцы. Неожиданно бункер вновь вздрогнул, заставляя корчиться от боли. Немцы повторили трюк с гранатой, однако дверь вновь устояла.
– Гэй, Иван, капитулирен! – послышался глухой крик.
– Да пошел ты! – ответил негромко Максим. На большее сил не хватило. Он закашлялся – спертый воздух капонира был наполнен пылью и сгоревшими газами от взрывчатки.
– Поцелуй своего ублюдочного Гитлера в зад! – крикнул громко Пухов и довольно улыбнулся. Однако улыбка оказалась больше похожа на оскал.
Новых предложений о сдаче не последовало. Какое-то время было тихо. Потом на крыше что-то звонко забрякало. Бетон погасил звук, но стало понятно, что это было что-то металлическое. Канистра? Внутри ощутимо напрягся гость.
Бойцы напряженно смотрели на потолок.
Послышалось журчание, будто кто-то что-то переливал. Остро запахло бензином. Максим выругался – немцы собираются повторить тот же трюк, что и с соседним артиллерийским полукапониром. Причем заливают бензин через вентиляционный канал на крыше, который перед боем красноармейцы сами и расширили…
Было бы нормальное фильтро-вентиляционное оборудование и электродвигатель в системе, то можно бы было включить вентиляцию на полную катушку. Хоть нормально подышали бы напоследок. Вместо этого имеется только ручной привод вентсистемы, который кому-то надо крутить, причем быстро. Теперь это все не так важно. Перед смертью не надышишься. Недолго осталось…
Пятеро последних защитников рубежа находились в центральном каземате. Лица бледны от боли и кровопотери. Но они сжимают оружие в руках, готовые дать последний свой бой.
Максим знал, что случится дальше. Он посмотрел на своих бойцов. И они все понимали.
Карасев Иван – маленький весельчак и запевала взвода. Как лихо он в самодеятельности отплясывал вприсядку! Теперь его ноги перебиты и перетянуты бинтами. И Ваня, не найдя перевязочного материала для связиста, поделился своими, отмотав бинты со своих израненных ног.
Пухов Павел – рубаха-парень. Приданный его взводу связист. До последнего держал связь между капониров, и пока была возможность, восстанавливал ее. И воевал отважно.
Наводчик, из артрасчетов, младший сержант Жунусов. Этот постоянно улыбающийся казах уничтожил девять немецких танков, не считая живую силу. И стрелял по врагу, пока вражеским огнем не разбило орудие и не ранило в глаза.
Митрофанов Александр. Его руки сильно обгорели, но замотанными в бинты продолжает прижимать к себе карабин. И штык-нож как-то умудрился присоединить!
И он сам, командир – лейтенант Куралов Максим Игнатович.
О чем можно думать в свои последние минуты жизни? О чем думают они, его бойцы?
Пухов подрагивающей рукой достал из кармана фото. Вгляделся. На бледном лице отразилась улыбка.
Кто там, на фотографии? Мама, любимая девушка? Максим закрыл глаза. И вспомнил, как мама провожала его. И Надя, одноклассница – ты там береги себя…
И Надю при прощании он не решился поцеловать…
Как же жить хочется!
– Покурить напоследок, что ль? – сказал Иван Карасев.
Он достал кисет и, с трудом свернув самокрутку здоровой рукой, закурил. Синий дым махорки смешивался с висящей в воздухе гарью.