"Избранные историко-биографические романы". Компиляция. Книги 1-10 (СИ)

– Ты сивилла? – прямо спросил я.
Молчание.
– Я проделал весь этот путь, чтобы послушать тишину? – упорствовал я.
Фигура то ли сдавленно хмыкнула, то ли хихикнула, трудно было понять.
– Я заслуживаю ответа, – уверенно сказал я.
Снова тихий смех, а потом:
– Ты получишь то, чего заслуживаешь, император.
Откуда она узнала, что я император? Я удивился и в то же мгновение вспомнил, что мое изображение на монетах видят все и каждый.
– Тогда скажи, что именно.
– Тебе повезло. Не каждый получает по заслугам, но ты получишь.
Голос у нее был скрипучий, видимо, оттого, что она им почти не пользовалась.
– И что же это?
Сейчас я узнаю. Сивилла стала как будто еще выше ростом. Она вообще человек?
– Огонь твоя погибель, – наконец сказала она.
– Объясни, – потребовал я, хотя знал, что обычно загадочные предсказания не разъясняются.
Сивилла чуть склонила голову, и маска немного съехала.
– Огонь поглотит твои мечты, а твои мечты – это ты сам.
– Какие мечты?
Сивилла рассмеялась высоким потусторонним смехом:
– Если ты не знаешь, откуда знать мне?
– Если ты не знаешь, как можешь прорицать?
– Больше никаких вопросов и никаких ответов.
Сивилла повернулась ко мне спиной и опустилась обратно за стену.
Я ждал. Может, она снова заговорит? Но нет. Тогда я развернулся и пошел обратно через галерею светящихся в темноте трапеций. Пламя. Огонь. Я миновал первый портал. Погибель. Потеряю мечты. Прошел через второй. То, чего я заслуживаю. Через третий. Мои мечты – это и есть я. Через пятый. Я устало брел по галерее порталов и все повторял пророчество сивиллы, пока не вышел на дневной свет и не оказался в реальном мире.
Ее слова, как огонь, о котором она говорила, пожирали меня изнутри, но я не знал, что с ними делать и как от них защититься. Потрясенный, я сел на лошадь и уехал из этого прорицалища.
  
LXII
 
Когда мы покинули Кумы и направились в Помпеи, солнце уже клонилось к закату. Мы снова проехали вдоль уже темно-синего Аверно; очертания Везувия к этому времени слегка размылись, и сам он стал лиловым. Над горизонтом разметались похожие на тонкие клочья – или языки пламени? – розовые облака.
Надо выбросить все это из головы. Пройдет время, и все прояснится. Что такое огонь или пламя, я знаю, а увидев пожар, не перепутаю его с наводнением. Но «огонь» и «пламя» часто используют в качестве метафор, и, возможно, сивилла именно это и сделала. Оракулы по традиции намеренно пускают по ложному следу, их пророчества всегда с подвохом.
Проехали Неаполь и приблизились к погрузившемуся в тень Везувия Геркулануму [450].
Мы добрались до виллы Поппеи уже в сумерках. Дом располагался к западу от Помпеев, где было еще не так темно, и ближе к подножию Везувия. Он стоял в самом сердце обширных садов, но я видел только силуэты деревьев и слышал шорох их листьев. Факелы освещали широкую мощеную дорогу и портик с высокими колоннами. Из-за колонн появились стражники, но, как и сивилла, узнали меня и без лишних вопросов сказали:
– Входи, цезарь.
Я прошел в просторную комнату приемов, которую освещал только один установленный в углу светильник. Высокий потолок, куда не дотягивался свет, был темным, как небо в беззвездную ночь. Расставленные всюду статуи, словно призраки, охраняли комнату. Одна из них пошевелилась и пошла в мою сторону, ткань, обнимавшая ее стан, покрылась рябью. Она была бледна, как утренняя заря, и слишком прекрасна – безупречна – для живой женщины. Я протянул руку, чтобы прикоснуться к ее плечу, ожидая, что оно будет холодным, как мрамор. В тот день, после визита к сивилле, все могло быть потусторонним. Но плечо было теплым.
– Поппея, – сказал я.
И не удивился бы, ответь она: «Нет, я Афродита… нет, я – сон… нет, меня не существует».
– Добро пожаловать, – сказала она. – Я не знала, в котором часу ты приедешь, но я тебя ждала.
– Дорога была… непростая.
– Как же так? А я по дороге в Байи и обратно всегда любуюсь пейзажами.
 
– Пейзажи… да, пейзажи прекрасные.
Поппея чуть склонила голову, совсем как сивилла, и озадаченно на меня посмотрела.
– Но бо́льшую часть пути пришлось ехать в темноте, – поспешил объяснить я.
– Идем. – Она взяла меня за руку и повела через комнату для приемов. – Поужинаем вдвоем. Сейчас уже поздно, но к трапезе все готово.
Она провела меня в триклиний [451], где на кушетках были разложены пышные блестящие подушки, а серый мраморный в прожилках стол ожидал, когда его сервируют.
Словно из ниоткуда появились рабы. Мне омыли запылившиеся ноги и руки. Подали полотенце из чудеснейшего александрийского льна. Зажгли больше ламп. Стены были расписаны фресками, краски которых не потускнели даже при желтом свете.
За столом мы были вдвоем. Стражники слились с тенями в углах комнаты. Где Отон? Надо спросить. Или лучше не спрашивать? Не важно. Если все это подстроено, чтобы смутить меня, я не стану им подыгрывать. Пусть сидит в соседней комнате и ловит каждое мое слово.
Безмолвные рабы принесли блюда с таким количеством яств, что целую когорту можно было накормить.
– Утром я покажу тебе виллу во всей ее красе, – пообещала Поппея, – а пока можем довольствоваться одной этой комнатой.
Все мои желания были сосредоточены именно в этой комнате, и я готов был оставаться здесь до конца своих дней.
Мы почти не разговаривали, как будто произнесенные вслух слова все испортили бы – так можно случайным взмахом руки сбросить со стола прекрасный кубок и разбить его вдребезги. Свет ламп ласкал ее лицо. Ложки позвякивали, легко ударяясь о серебряные блюда, для меня эти звуки были сродни музыке. От запеченного окорока и инжира исходили волшебные ароматы. Кубки наполняли вином, которое идеально подходило к блюду – сладкое, терпкое, с дымным привкусом под африканский пирог с медом.
После ужина Поппея молча встала, снова взяла меня за руку и повела по лабиринту коридоров.
– Это твоя комната, – сказала она, остановившись у последней двери.
И повела меня внутрь. Следовавший за нами раб быстро зажег несколько ламп, и я увидел интерьер комнаты. Она была похожа на темную пещеру, которую освещали лишь тонкие желтые полосы – совсем как щели в переходе к пещере сивиллы, только здесь они были нарисованы, а сами стены стояли непроницаемо черные.
– Я спустился в Аид? – тихо пробормотал я.
Блестящие черные стены пробуждали плотские желания и одновременно внушали страх.
– Тебе не нравится? Я отделывала ее специально для тебя, – сказала Поппея.
– Зачем отделывать комнату для того, кто, может, никогда к тебе не придет, да еще в таком… своеобразном стиле? – спросил я.
– Я знала, что ты придешь. Я этого желала.
У меня хватило ума не спросить «почему?».
– Что ж, видно, сила твоего желания велика, коль оно привело меня сюда. Но если помнишь, я сам захотел посмотреть на твою виллу.
– Захотел, но только лишь потому, что я этого пожелала.
Раб ушел.
– Останься со мной, – сказал я. – Завтра тебе хватит времени найти свои комнаты.
* * *
Прямо посреди Аида я держал в объятиях богиню, и в этот раз не было никаких уловок или подмены. У меня не путалось сознание, единственное откровение, которое снизошло на меня в ту ночь, – это то, что богиня, даже будучи женщиной из плоти и крови, не теряет своей божественной сущности. И только благодаря царящей в комнате темноте, против которой были бессильны лампы, ее красота не ослепила меня, как красота Афродиты ослепила Анхиса.
Поппея была настолько искусна в любви, как будто сама Афродита обучила ее доставлять недоступные для смертных плотские удовольствия. Но мне не нужны были все эти ухищрения, одно ее прикосновение дарило ни с чем не сравнимое блаженство.