"Избранные историко-биографические романы". Компиляция. Книги 1-10 (СИ)
О, как же я устал. Не просто устал – я чувствовал себя раздавленным. Рухнул на диван и уставился в потолок. Я не спал, а словно блуждал по населенным призраками пространствам. Не знаю, сколько времени я так пролежал, возможно не один час. А потом рядом возникла Акте и с нежностью прикоснулась к моему плечу.
Я тут же вернулся в реальный мир. Сердце бешено колотилось в груди. Акте, не произнеся ни слова, заключила меня в свои объятия. Я обнял ее. Так мы и пролежали остаток ночи до самого утра; никто не сказал ни слова.
XXXIX
Утром солнце взошло над миром, в котором уже не было Британника. И все в Риме об этом знали. Я должен был появиться на публике и сделать заявление. Глядя вниз с балкона, я видел на Форуме толпы обеспокоенных людей. Марсово поле с этого угла было не видно, но дым от погребального костра уже точно рассеялся в воздухе.
Днем я созвал сенат и явился в курию. Это надо было сделать – иначе никак. Лица сенаторов были сумрачными, как то зимнее утро. Я вышел в центр курии и сообщил им печальную новость: молодой принц Британник покинул нас навсегда. Его забрал недуг, преследовавший многих великих людей и правителей. Теперь мне предстоит взять на себя ношу, которую я планировал с ним разделить. Отныне все мои надежды связаны только с Римом, а сенат и люди Рима должны постараться возместить мою потерю, ибо теперь я – единственный в моем роду – обязан исполнять высокое предназначение.
Этими словами я рисковал навлечь на себя гнев богов, но особого выбора не было – уж лучше принять смерть от разгневанных богов, чем от разгневанных смертных. Речь встретили овациями. Сенаторы заверили меня, что всецело меня поддерживают и не поскупятся ради процветания Рима.
В день, когда прах Британника переносили в мавзолей Августа, разразилась страшная зимняя гроза. Похоронная процессия, которую хлещет дождь со снегом, – унылое зрелище. Я на ней не присутствовал. Об всем позаботился сенат.
С погребением было покончено, но это была лишь публичная часть свершившегося, после которой мне предстояло тщательнейшим образом изучить свой ближний круг и понять, на кого я могу положиться и кто оправдает меня, если останусь у власти. Крайне необходимо было убедить в своей невиновности Сенеку и Бурра, и я чуть не до смерти боялся, что у меня не получится.
На следующий день после выступления перед сенатом я призвал их обоих в самую приватную комнату, какую только мог отыскать во дворце. (Хотя на самом деле там таких и не было.) После взаимных приветствий и освежающих напитков, от которых все отказались, мы остались лицом к лицу, что называется, «с открытыми забралами». И я взял слово. Отрицать вину – законное право. Они мрачно смотрели на меня, скрестив руки на груди.
– Такой поворот событий – настоящая трагедия. Особенно для моей супруги, которая теперь потеряла всех членов своей семьи, – увещевал я, а Бурр с Сенекой глядели на меня и молчали. – Но это не должно стать для нас преградой. Император не может отпустить бразды правления, ведь так груз потери лишь удвоится.
– И тебе будет тяжко править под грузом такой потери, – подсказал Бурр.
Он, как истинный солдат, всегда говорил прямо, без намека на иронию, и теперь сарказм в его голосе ужалил меня еще сильнее.
– Мы должны через это пройти, – сказал я.
– А как иначе, – заметил Сенека. – Так уж устроен мир.
Нет, это слишком уж хорошо. Оба – мои наставники, обучавшие меня морали, – готовы закрыть глаза на случившееся?
– Согласно обычаю, принято раздавать дары от умершего, – сказал я. – У Британника нет наследников, его имущество перешло ко мне, посему от его имени я дарую вам ценную римскую недвижимость.
Бурр кивнул, а Сенека, философ-моралист, сказал:
– Спасибо.
Так они согласились стать бенефициарами и соучастниками преступления. Я их не убеждал – я их купил.
* * *В тот же год, но гораздо позже нашего разговора, Сенека облегчил душу, написав довольно пространный трактат «О милосердии». В нем он превозносил мой природный дар милосердия и ставил меня всем в пример. Как по мне, на самом деле он писал вот что: «Однажды ты избежал наказания за содеянное, но не повторяй попытку».
Я искренне пытался сосредоточиться на решении политических задач и надеялся, что, погрузившись в них, смогу преодолеть это бушующее море и доберусь до безопасной гавани. Более того, я принял сторону Августа и даже возносил мольбы перед его храмом. Теперь я сознавал, что он понимает меня, ведь и он принимал мучительные решения и убил множество людей, прежде чем стал миротворцем. «Нет в многоцезарстве блага…»
Наступила весна. После сумрачных зимних недель пришло время, когда я должен был принять участие в императорском ритуале дома Августа. Согласно легенде, в начале его правления орел, пролетая в небе, выронил из лап цыпленка, который держал в клюве лавровую ветвь, и этот цыпленок упал прямо на колени Ливии. Курицу не убили, а вырастили, и она принесла многочисленное потомство, а посаженная Ливией лавровая ветвь разрослась в большое дерево, дававшее впоследствии свои ветви для коронации триумфаторов. С тех пор каждый новый император брал от него отросток и сажал его, чтобы вырастить свое собственное дерево. Пока посадивший дерево император правил, лавровые венки из его ветвей использовались на торжественных церемониях. Когда же император умирал, его лавровое дерево погибало вместе с ним.
Наконец подул теплый ветер – истинная примета весны. Трава на Палатине стала густой и зеленой, ветки весенних деревьев раскачивались, словно гибкие юные девы. Ритуал был священным, и меня ожидала группа магистратов, в числе которых было несколько жрецов-августалов. Здесь я мог полюбоваться останками императорских деревьев. Дерево Августа превратилось в короткий почерневший пень, да и дерево Тиберия было не лучше. Останки лавра Калигулы тянулись выше и не так сильно сгнили, а у дерева Клавдия еще сохранились ветки, только листьев на них не было, и почки уже точно больше не появятся. За этими пнями рос пышный цветущий первый лавр. Жрец с торжественным лицом срезал серебряным ножом ветвь и замер в ожидании.
Мать – она была единственной прямой наследницей Августа и единственной, помимо меня, живущей в Риме – должна была передать эту ветвь мне и произнести соответствующие ритуалу слова. Мы с ней ни разу не виделись после того пира, но по ее глазам я видел, что она все еще в ужасе от того, что я смог сделать. В белых одеждах, с жемчужными нитями в волосах, мать шагнула вперед и протянула мне пышную лавровую ветвь.
– От имени божественного Августа вручаю тебе эту ветвь дома нашего рода, – сказала она. – Возьми ее, посади и вырасти как истинный император.
Я взял лавровую ветку и смотрел в глаза матери чуть дольше необходимого. Ни она, ни я не отвели взгляд. Затем я повернулся к жрецу, который держал в руках освященный сосуд с водой для посадки нового дерева. Серебряным заступом я принялся копать неглубокую яму и, как было заведено, в процессе напрямую обращался к Августу:
– Великий из богов и отец Август, воззри на этот росток и прояви к нему свою благосклонность. Пусть он вырастет и станет высоким деревом с широкой кроной, и позволь мне носить венок из его ветвей во славу империи.
Веточка лавра была такой тонкой и уязвимой, – казалось, она едва держится за жизнь. Боги должны ее защитить. До этого дня они всегда были на моей стороне.
* * *Следующим обязательным шагом после ритуала посадки лаврового дерева должно было стать посещение лагеря преторианцев на северо-восточной окраине Рима. Бурр, командир преторианцев, настоятельно мне это советовал.
– Они должны снова тебя увидеть. Ты не бывал у них с того дня, как в октябре они признали тебя своим императором. – Бурр поднял раскрытые ладони. – Знаю, твои субсидии более чем щедрые, но это не альтернатива личному визиту.
Если он думал, что я стану спорить, его ждало разочарование. Я прекрасно понимал, что моя личная безопасность и длительность моего правления целиком зависят от верности преторианцев. Они – гарантия моей безопасности. Но если выступят против меня – это будет самая большая угроза моей жизни.