История всемирной литературы Т.1
Характеристика Этеокла не исчерпывается, однако, его высоким патриотизмом и гражданской доблестью. Поскольку по греческим представлениям отцовское проклятье Эдипа имеет силу неотвратимого рока, в образе Этеокла с самого начала проступает мотив предопределения, с наибольшей настойчивостью звучащий во второй половине трагедии: уже назначив защитников к шести воротам, Этеокл узнает, что против седьмых ворот выступает Полиник; в этом Этеокл видит осуществление отцовского проклятья и враждебность богов к ненавистному роду Лая. Было бы, однако, грубой ошибкой видеть в «Семерых...» «трагедию рока»: неизбежность братоубийственного поединка с Полиником вытекает для Этеокла не только из проклятья Эдипа, но из понимания им своего гражданского и воинского долга, не допускающего и мысли об уклонении от встречи с противником. Этеокл без колебания выходит на бой, в котором оба брата гибнут: род Лая искоренен, но защитники Фив одержали победу, и городу не угрожает ярмо рабства. В глазах же самого Эсхила, проклятье, тяготеющее над родом Лая, тождественно объективной необходимости, смысл которой ему еще до конца не ясен; в поведении субъективно невиновного Этеокла, смело и непреклонно встречающего враждебность небес, Эсхил видит высший трагизм человеческого существования.
Поиски разумной закономерности, лежащей в основе мироздания и объясняющий смысл человеческого страдания, завершаются в трилогии «Орестея» (458 г. до н. э.), единственной целиком дошедшей до наших дней. В ней с еще большей отчетливостью выступает момент личной решимости, собственной ответственности человека за свое поведение. В основе сюжета «Орестеи» лежит сказание о возвращении из-под Трои и гибели верховного предводителя эллинской рати Агамемнона, предыстория которого связана, в свою очередь, с кровавыми злодеяниями, совершенными его отцом Атреем и дядей Фиестом. Действие развертывается в трилогии следующим образом.
Первая ее часть — трагедия «Агамемнон» — открывается кратким прологом (дозорный на крыше царского дворца в Аргосе ожидает появления огненного сигнала о взятии Трои), за которым следует большой парод хора: аргосские старцы вспоминают о событиях, предшествовавших осаде Трои.
Чтобы отомстить Парису, оскорбившему гостеприимный кров Менелая похищением Елены, два брата-царя (Агамемнон и Менелай) повели огромное войско на город Приама. Уже на пути в Трою, в беотийской гавани Авлиде на флот обрушились ветры, и для их успокоения богиня Артемида потребовала принести в жертву родную дочь Агамемнона Ифигению. После тяжких раздумий царь согласился с этим. Таким образом, ради «многомужней жены» — Елены еще до начала войны пролилась кровь невинной девушки, а затем сложили свои головы многие эллинские воины. Несмотря на известие о победе над Троей и о торжественном возвращении победителя, хор полон недобрых предчувствий:
Арес — меняло, торгаш трупами,
Размен убийств правит на весах в бою...
Над пеплом плачут родные, славят:
Был он силачом в боях
И в смертной сече славно пал
Ради жены чужого мужа.
Молчаливый звучит укор,
Злоба грузная ползет
Против царей — Атридов.
(Ст. 437—438, 445—451)
Мрачный колорит пьесы в дальнейшем еще более усугубляется исступленными пророчествами Кассандры, пленницы Агамемнона, которая видит перед собой и злодеяния, совершенные во дворце его предками, и готовящееся новое убийство. И в самом деле, вскоре раздается предсмертный вопль царя, и на пороге дворца с окровавленным мечом в руках и обрызганная кровью появляется супруга царя Клитеместра. Изменив мужу в его отсутствие с его двоюродным братом Эгисфом и искусно замаскировав свой коварный план льстивой и лицемерной приветственной речью, она затем убила царя, опутав его в ванной комнате дорогой одеждой, приготовленной для пиршества. Свой поступок Клитеместра пытается оправдать ссылкой на родового демона мести, издавна поселившегося в доме Атрея, — хор решительно отвергает это объяснение: не демон, а сама царица нанесла Агамемнону смертельные удары. Зато напоминание о жертвоприношении Ифигении заставляет старцев задуматься всерьез: отнюдь не оправдывая Клитеместру, они склонны все же видеть в ее акте осуществление возмездия («кто совершил, терпит»), которое и в самом деле постигло царя за кровь Ифигении и многих греческих воинов, павших под Троей.
Впрочем, действие закона справедливого возмездия распространяется и на Клитеместру; во второй части трилогии — трагедии «Хоэфоры» («Совершающие надгробное возлияние»), где хор составляют рабыни Клитеместры, творящие умилостивительную жертву на могиле убитого царя, зритель знакомится с юным Орестом, сыном Агамемнона. Он вырос на чужбине и теперь тайно вернулся на родину, чтобы отмстить убийцам отца. Формально приказ о мести исходит от бога Аполлона, но почти вся первая половина трагедии посвящена показу того, как в сознании Ореста зреет собственная, обоснованная вполне субъективными причинами готовность к убийству: здесь и бедственное положение его самого, бездомного изгнанника, и унижения, переживаемые его сестрой Электрой, и позорное состояние граждан Аргоса, находящихся ныне под властью двух тиранов. Осуществление мести длится недолго: увидев материнскую грудь, вскормившую его, Орест было заколебался, но эти колебания пресекает его друг Пилад, напоминая о приказе Аполлона. Однако, исполнив свой долг, Орест навлекает на себя гнев страшных Эриний, богинь родовой мести; спасаясь от них, юноша бросается за защитой к алтарю Аполлона в Дельфах.
Здесь его и находят Эринии в последней части трилогии — трагедии «Евмениды». Орест уже очищен Аполлоном от кровопролития, но бог не может освободить его от преследования разгневанных богинь; это под силу только Афине. К ее покровительству в ее городе — Афинах — и прибегает Орест. Но и могущественная богиня, дочь Зевса, уклоняется от единоличного вынесения приговора. По ее приказу на холме, посвященном богу Аресу, созывается судилище, призванное разбирать преступления против религии и дела о кровопролитии, — ареопаг, перед которым теперь и выступают в качестве тяжущихся сторон Аполлон и Орест, с одной стороны, Эринии — с другой. Эринии отстаивают свои права на Ореста, так как он виновен в пролитии материнской крови, в то время как Агамемнон, убитый Клитеместрой, принадлежал к другому роду, а кровопролитие вне пределов рода Эриний не касается. Аполлон, поддерживаемый Афиной, выступает в защиту мужского, отцовского начала: убийство Клитеместрой мужа, главы семьи и отца ее собственных детей, есть несомненное преступление, за которое сын вполне справедливо отмстил. Доводы Аполлона встречают поддержку у половины судей, включая голос, поданный Афиной, и, согласно установлению богини, обвиняемый считается оправданным, если даже голоса делятся поровну. Эринии в ярости от приговора, но Афине удается смирить их гнев: она приглашает их поселиться в ее стране, даровать афинской земле плодородие, оберегать ее от мора и засухи; и сами граждане отныне будут чтить их как милостивых богинь. В афинском культе эти богини назывались Евменидами («благосклонными») — отсюда понятно название всей трагедии, завершающейся торжественными проводами Эриний-Евменид к новому месту поселения на аттической земле.
Как известно, Энгельс активно поддержал толкование Бахофена, увидевшего в мифе о столкновении Аполлона с Эриниями победу патриархата над упорно цепляющимся за свои былые права матриархатом, и это древнейшее содержание мифа имело определенное значение для Эсхила, поскольку закрепляло в семье первенствующее место мужа и подчиненное положение женщины (Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд., т. 22, с. 215—217). Но оправдание Ореста гражданским судом ареопага знаменует собой переворот в более широкой сфере общественных отношений: нормы родовой морали и кровной мести уступают место авторитету государства, освященному покровительством самой богини Афины.
Таким образом, в «Орестее» последовательно развертывается вереница сложных и противоречивых человеческих поступков, совмещающих в себе справедливое возмездие с новым преступлением, причем человек неизменно пользуется поддержкой Зевса и Справедливости до тех пор, пока он творит правый суд, и лишается их поддержки, когда выявляется неразрывно связанная с возмездием нечестивость. Только суд афинских граждан, освященный волей богов, кладет конец этой кровавой цепочке возмездий-преступлений, а стараниями самой Афины древние богини, носительницы родовой этики, включаются в новый порядок вещей, беря на себя охрану согласия и благочестия граждан. В мире Эсхила господствует уже не индивидуальная, капризная и случайная воля гомеровских богов, а закономерность справедливого воздаяния, все еще воплощаемая в конкретных образах Зевса и Дики (Справедливости), но поднятая до уровня объективных сил, лежащих в основе мироздания.