Три килограмма конфет (СИ)
Но и молчать — невыносимо. Как идти по первому, самому хрупкому льду, слышать громкий и пронзительный треск под своими ногами, замечать воду, выплёскивающуюся из белой паутины трещин маленькими порциями, но упрямо и безрассудно продолжать движение к неминуемому падению.
— Ты сказал три килограмма? Почему именно столько? — решилась я озвучить вопрос, назойливо крутившийся в мыслях какими-то смутными предположениями, которые мне никак не удавалось связать воедино и понять, что именно в этой формулировке кажется таким знакомым.
Набрать код от двери в подъезд показалось мне непосильной задачей, и вместо этого я терпеливо ждала, когда же мама возьмёт трубку домофона, не сводя взгляда с Иванова, слегка замешкавшегося с ответом.
— Когда мы попали в медкабинет после того урока физкультуры и ты пыталась отпроситься у медсестры, сказала, что три килограмма конфет помогут тебе забыть о пережитом стрессе. Не знаю почему, но я запомнил эту фразу и потом, уже после нашего формального примирения, решил взять её за идею.
Я развернулась к нему, полна решимости хотя бы попытаться высказать свои эмоции поцелуем: лёгким и мимолётным, если ему захочется отвернуться от меня, или долгим, неторопливым, выражающим всё наболевшее за время нашей ссоры, если он захочет ответить. Но именно тогда с противным скрипом разъехались двери лифта, которым мы впервые решили воспользоваться, вместе зайдя в подъезд, а ещё до того, как мы успели выйти на площадку, настежь распахнулась и дверь в мою квартиру.
Мы с ним синхронно прислонились друг к другу плечами, стушевавшись под удивлённым взглядом моей мамы. Она осмотрела меня с ног до головы, задержавшись подольше на лице, наверняка мертвецки-бледном после недавнего обморока, потом дотошно оглядела Максима и нахмурилась, добравшись до его боевого ранения.
— Мама, это Максим, — я отмерла первой и успела подтолкнуть его в спину как раз незадолго до того, как лифт задребезжал, высказывая желание отправиться дальше по своим делам. Жаль, обстоятельства складывались так, что у меня не было возможности ехидно напомнить ему о том, что он, вообще-то, сам очень хотел познакомиться с моими родителями и даже обижался на мои осторожные уговоры повременить с этим, а теперь притих и напрягся, словно ему предстояло зайти в клетку с разъярённым львом.
Но если бы меня спросили, кто опасней: лев или моя мать в паршивом настроении — я бы искренне задумалась над ответом.
— Здравствуйте… — непривычно тихим и робким голосом отозвался Максим, переводя жалобный взгляд с меня на мою маму, проявившую больше догадливости и утешительно бросившую ему:
— Можно просто Екатерина.
— Мам, можешь обработать рану?
— Могу, — тяжко вздохнула она, не забыв быстро закатить глаза с фирменным выражением «вечно у тебя одни проблемы» на лице. Прошла вглубь квартиры и бросила через плечо: — Раздевайтесь, мойте руки и проходите на кухню.
Изначальная растерянность Иванова быстро сменилась молчаливой задумчивостью, и мне не терпелось спросить, не жалеет ли он о том, что согласился прийти. Но вместо этого я только бросила ему тихое «не переживай», когда в ванной комнате мы схватились за одно полотенце.
— Итак, что произошло? — с ходу спросила мама, рукой указав Максиму на стул прямо напротив неё, пока сама она продолжала раскладывать на столе флаконы, бинты и пластыри, воодушевлённо копошась в нашем огромном чемоданчике-аптечке. Он покорно сел на подготовленное место, но отвечать не спешил, из-за чего ей пришлось снова закатить глаза. — Меня интересует только то, в каких условиях была получена травма.
— С лестницы упал.
— Рассечение о край ступеньки?
— Мне показалось, что об лёд, который был сверху.
— Удар был именно в результате падения? — уточнила она, осторожно прикоснувшись пальцами к краю раны и разглядывая её с искренним любопытством. Он еле заметно поморщился и выдал сдавленное «угу», поглядывая в мою сторону. — С какой высоты? Голова не кружится, не болит? Не тошнит?
— А как же врачебная тайна? — неожиданно насмешливо вставил Максим и взглядом указал на меня, прислонившуюся к дверному косяку со скрещенными на груди руками и нервно покусывающую губы.
Такой дерзости я от него точно не ожидала и уже было открыла рот, мысленно выбирая, в каком именно направлении готова отправить его с такими шутками. Но мама посмотрела на меня задумчиво, кивнула и вдруг легонько улыбнулась, будто посчитала его претензию действительно забавной.
— Полина, сходи пока, переоденься, — мягко предложила она, ввергнув меня в ещё больший шок, чем прежде. Разве можно было подумать, что родная мать пойдёт на поводу у дурацкой прихоти Иванова в ущерб интересам собственной дочери?
А интересы у меня были самые что ни на есть собственнические. Мой обиженный Максим, моя вина в его разбитом лбе, а значит, и мне предстоит сводить его с ума своей заботой. Но как это делать, если меня внаглую выставляют за дверь, лишая возможности вникнуть во все подробности происшествия и узнать все нюансы его состояния?
Недовольно поджав губы, я отправила ему убийственно-укоризненный взгляд, отгоняя от себя мысли о том, что выглядит он совсем неважно: побледневшие губы, болезненный цвет лица и слипшиеся от крови волосы по краю проступающего огромного синяка. Несмотря на то, что мне пришлось уйти, успокаивала лишь уверенность в том, что моя мама точно не выпустит его, досконально не осмотрев.
Удалялась я с гордо поднятой головой и крайне оскорблённым видом, однако не успела дойти до своей комнаты, так и замерев посреди коридора, когда услышала тихий и вкрадчивый вопрос Максима:
— Вы, наверное, ненавидите меня?
— А должна бы? — в голосе мамы звучал неподдельный интерес и, на счастье, совсем не было тех ледяных ноток раздражения или презрения, которых я так опасалась, решив привести его к нам.
— Это ведь я виноват в том, что Полина тогда тайком уехала из дома. Я так сильно хотел познакомить её со своей семьёй, а на новогодние праздники как раз один из тех редких моментов, когда мы собирались все вместе. И это было… очень эгоистично с моей стороны.
— Отрадно это слышать, — заметила мама, и я уже по интонации угадываю, что она улыбается краешком губ. — Но Полина достаточно взрослая, чтобы осознавать последствия своих поступков, именно поэтому я считаю вполне справедливым то наказание, которое она понесла за свой обман.
Дальше слушать я не стала: на цыпочках прокралась к себе в комнату, аккуратно прикрыла за собой дверь, боясь любым не вовремя прозвучавшим скрипом выдать своё присутствие при разговоре, явно не предназначавшемся для моих ушей. А сердце билось ненормально быстро, и губы складывались в улыбку, и по телу расходилась приятным теплом нежность к нему, упрямому, самоуверенному и настойчивому.
У меня появилось самое главное — надежда. Не верь он в нас, не желай наладить отношения, что мы по глупости чуть окончательно не сломали, разве стал бы делать всё это?
Быстро скинув с себя форму, заляпанную грязью и каплями крови, по-видимому, успевшими попасть на одежду, пока Максим выносил меня за пределы гимназии, я поспешила вернуться на кухню, где мама уже вовсю давала рекомендации по уходу за раной, настойчиво советуя ему не упрямиться и наложить швы, чтобы не осталось заметного шрама.
Я молча наблюдала за тем, как он, отблагодарив за помощь мою маму, поспешно одевается в коридоре, намеренно стараясь не смотреть на меня. А ведь он не мог не заметить, не почувствовать на себе мой испытующий и жалобный взгляд, умолявший любым жестом, словом, мимолётным касанием, даже приподнятым вверх уголком пухлых губ дать мне подсказку, что же ждёт нас дальше.
И когда он присел, чтобы завязать шнурки на ботинках, я не удержалась и сделала робкий шаг вперёд, протянула руку и кончиками пальцев коснулась его светлых волос, по-особенному мило топорщащихся на затылке. Мягкие и шелковистые, они словно ластились под подушечками и в то же время отправляли по ним быстрые, острые, сильные импульсы, напоминавшие разряды тока.