"Фантастика 2024-87". Компиляция. Книги 1-20 (СИ)

Словно какой-то будильник прозвенел. Время истекло. Вербицкий дрожал от возбуждения, лицо его горело.
– Я ухожу, но... запомните. Я не хочу оставлять вас. Мне страшно оставлять вас, – он облизнул губы. Теперь она должна понять, ведь все это правда. Ведь у них одна правда уже. – Здесь вы разучитесь чувствовать и мыслить, я же знаю...
Ася встала и тут же опять рухнула, со всхлипом втянув воздух.
– Господи, – едва не плача, пробормотала она, – ну где же Симагин?
– Что?! – не веря себе, переспросил Вербицкий. Внутри у него все оборвалось. – Что?!
В замке звякнул ключ, и, совсем как в первый день, непостижимым и неподвластным сверкающим сгустком женщина пронеслась мимо, черный костер волос опалил Вербицкому щеку своим летящим касанием.
Он. Долгожданный, надежный. Она льнула к Симагину, пытаясь, как вода, растечься по нему, чтобы не быть самой. Теперь все будет хорошо. Пришел – и сразу легче. Так и всегда. Прогони его, прогони. Я так ждала. А теперь что-то случилось. Но я все равно ждала. Только у меня нет сил, даже стоять не получается, идем скорее в комнату, только прежде прогони, я не могу видеть этих пустых глаз, мне хочется драться, но сил не стало, я сперва решила, что это твой, наш, во мне, подал первый знак, но это не он, ну скорее...
– Дядя Витя погиб, – сообщил Антошка из-за спины Симагина.
– Да, – она шевельнула губами, но даже не услышала себя.
– Валерка... Здравствуй, Валерка. Ты давно здесь?
– С час.
– Знаешь?
– Ася сказала.
Прогони его, милый! Ты даже не увидишь, что мне так плохо, только если умру, увидишь, но я не умру, как же я могу тебя оставить, я же знаю, что тебе нужна, прогони...
– Асенька... Заждалась нас? У, ладошки-то какие холодные, – он взял ее руки в свои, поднес к губам, и она зажмурилась даже, запрокинулась, перетекая в свои ладони навстречу его целительному дыханию. – Сейчас кофейку выпьем. Представляешь, на углу растворяшку выбросили. Из окон траурное сообщение, а народ банки хватает, по штуке в руки... И я схватил... А ты что, уходишь? С ума совсем!
– Да знаешь, я просто по пути зашел – справочник вернуть.
– Брось, Валера, посиди еще, куда спешить. Воскресенье.
– Это у вас воскресенье отдых. Работаете от звонка до звонка. Наш рабочий день не нормирован, и выходных нет.
– Да перестань...
Их голоса доносились как сквозь вату. Ася почти лежала на груди Симагина, ноги подгибались. Мир кружился то быстрее, то медленнее – она боялась открыть глаза.
– Нет, Андрей, я спешу. Спешу! Ну не уговаривай!!
Вербицкий не мог здесь больше оставаться. Он был на грани истерики – воздух жег, жег пол через подошвы туфель; хотелось истошно завыть и расколошматить об стенку, нет, об симагинскую самодовольную морду этот нестерпимо тяжелый портфель. Сволочь! Подлец! Обманул – меня, друга, мы же с детства вместе! Что он соврал мне, чего не досказал – разве выяснишь теперь? Какой позор! Какое унижение – не удалось!!
Ничего не могу, ничего. Одни словеса, не нужные никому.
– Ну, как знаешь, – грустно сдался Симагин. – Я понимаю... Ты извини, мы сегодня неприветливые. Заходи, как сможешь.
– Конечно! – в лихорадке кричал Вербицкий. – Обязательно!
Симагин бережно отстранил Асю и протопал на кухню. И недомогание накинулось снова. Она даже застонала, или ахнула протяжно, когда тошнотворный ком вдруг болезненно скользнул в горло, а оттуда толкнулся в голову и превратился в ледяной обруч, натуго стянувший виски. Удивленная и напуганная, она откинулась на стену спиной. Сейчас, уговаривала она себя. Потерпи. Вот он вернется, и все опять пройдет. Погода замечательная, пойдем в парк. Ему же надо сил набраться. До конгресса неделя, а знаю я эти конгрессы, прошлый раз вернулся от усталости сизый. С чего это я расхандрилась? Свинство какое! Дрыхла чуть не до полудня, пока мужики по очередям маялись, – и привет. А ну, Аська, кончай дурить! Ох, я тоже так устала.
– Слушай, гений, – громко и развязно спросил Вербицкий, – ты никак опять меня провожать собрался?
– Угу, выйдем вместе. Я до почты дойду, телеграмму дам Витиной жене. Ох, Валера! Как Витьку-то жалко! Он ведь сам этот телескоп и конструировал. Не один, конечно... Все кричал: орбитальный! Уникальный! Разрешающая способность! Вот как бывает. Сам придумал, и сам...
 
– Кто на Голгофу лезет, крест для себя всегда на себе тащит... Уж если лезешь – будь готов...
Лязгнула, закрываясь, дверь, и стало тихо. Это хорошо. Прошлепал к себе Антошка. Это хорошо. Стены валились на Асю, ее знобило. Пока он вышел, надо выздороветь. Что бы принять? Анальгин? Корвалол? Корвалол, кажется, кончился... Успею. Успею-успею. Она ничком упала на диван. Витя погиб, а тут еще я отсвечиваю... Надо было взять подушку. Надо было укрыться. Уже не встать. Да что я, не болела никогда? Миллион раз! А кто это видел? Никто. И сейчас не увидит. Он вернется, я встану, как ни в чем не бывало, и все будет хорошо. Все будет хорошо. Он войдет, я встану и улыбнусь, и даже не надо будет себя заставлять – просто он войдет. Головокружение не ослабевало, Асе было очень холодно, и вдруг резкая, короткая боль прошила ее по позвоночнику. Она вскрикнула, судорожно распрямившись на диване. Боль тут же прошла, и лишь слабый ее отголосок, память тела о внезапном страдании, медленно таял там, где полыхнул стальной огонь. Ася осторожно вздохнула, и тут ее ударило еще раз – она, не издав ни звука, скорчилась и прокусила губу. Да что же это?! Она была в панике. Что вдруг?! Из глаз выхлестнули слезы – от страха, и негодования, и бессилия. Он сейчас уже придет! Она с усилием раздвинула веки – свет был болезненным и едким, она не успела разобрать, что показывают часы, глаза захлопнулись вновь. Еще удар, сильнее прежних, грубо и подло распорол ее ослепляющим лезвием. "Симагин!!" – закричала она в ужасе, но не услышала себя. Язык был громаден и сух, чудовищной шершавой массой загромождал рот. Кровь гудела в ушах, нестерпимый колючий обруч снова стиснул голову так, что перед зажмуренными глазами брызнули искры. Господи, да что это? Откуда? Я умираю. Симагин, я умираю! Как же так вдруг?.. Словно издалека она услышала звук двери и, не в силах разорвать сросшиеся веки, вышвырнула себя из дивана, поставила на ноги. Глаза открылись, ломающийся в диком танце пол бросился в лицо, руки сами нашли какую-то опору – кажется, стену... устояла. Вошел Симагин – маленький, изогнутый, словно в перевернутом бинокле.
– Наконец-то, – проговорила Ася, едва проворачивая удушающую глыбу языка в ссохшемся рту. – Я уж заждалась, Андрюша. Дал телеграмму? От меня не забыл подписать? Как погода?
Далекое лицо Симагина странно дергалось. Ася хотела еще что-то сказать, но тут стену будто вышибли. Диван косо налетел снизу. Что так смотришь? Видишь, не могу. Мне казалось, я все могу, но что-то смещается, и ничего нельзя сделать. Ну не смотри, я не должна быть такой, когда ты рядом, ты же чудотворец, ты всегда мог снять любую усталость и любую боль, и теперь это из-за меня, это я виновата, что ты не можешь... посиди тихонько, с Тошкой поиграй... Обед разогрей, я полежу – и пройдет. Она уже ничего не видела. Тело разламывалось от блуждающих взрывов ослепительной боли, стало чужим, и сквозь эту чужесть она ощущала бесконечно далекие, бесконечно слабые прикосновения. Кажется, подложил подушку. Кажется, укрыл. Ласковый, ласковый – а я!! Даже сейчас она чувствовала, с какой пронзительной заботой его руки укладывают и укутывают ее сломанное, измочаленное непонятной бедой тело – проклятое, оно предало эти руки, оно не отзывалось, оно не могло!
– Симагин, – напрягаясь, выговорила Ася. – Ты не беспокойся, я сейчас... – он, прильнув к ее губам ухом, едва разбирал мучительный, надтреснутый шепот. – Ты поешь пока... Ты не бойся, у меня так уже было, когда Тошку ждала... Ничего особенного.
...Ася проснулась и долго не могла понять, почему она спит, а за окном светло. Потом вспомнила. Происшедшее казалось кошмарным сном – нигде не болело, мир был тверд, ярок. Дикое желание, словно сладким уксусом, пропитывало плоть. Она осторожно, еще боясь, еще не веря, откинула одеяло и спустила ноги с дивана. Ничего не произошло. Она тихонько засмеялась. И встала.