"Фантастика 2024-87". Компиляция. Книги 1-20 (СИ)

Она подошла ближе и положила руку на металлическую поверхность. Постояла так секунду, потом оглянулась на него.
– Вовка, – потерянно улыбнувшись, сказала она. – Вовка… Этого же не может быть. Это же чистые глюки. Ты мне что, в чай конопли подсыпал?
– Ага, – ответил он. – Конечно.
Она тихонько погладила дверь.
– Не верю, – сказала она.
И опустила руку.
– Если это все так…
– Я теперь сам не знаю, что с этим делать, – сказал Вовка. – И Наиль не знает. Это и в секрете держать немыслимо, и сказать нельзя. Это совершенно иной мир. Не так уж много людей на земле хотят, чтобы мир стал настолько иным. Понимаешь?
– Пока не очень, – призналась она. – Но…
Умолкла. Будто просыпаясь, оглядела замызганные стены.
На двери лифта красовалась жирная черная свастика.
На бежевых кирпичах стены было крупно намалевано: «Срал вам в ладони».
– В мое время так не было, – неловко отводя взгляд, проговорила Сима.
– Пошли отсюда, – сказал Вовка.
– Давай на смотровую сходим, – предложила Сима. – Раз уж мы в Москве. Я в детстве ужасно любила смотреть с Воробьевых… Тривиально, да?
– Есть тривиально, – ответил Вовка, – но никого это от еды не отпугивает. Наоборот. Я всегда оттуда сталинские высотки считал. Как засечки вдали. Посмотришь – и сразу знаешь, где что. Красиво. Пошли.
Они, почему-то не желая лезть в лифт сквозь свастику, не сговариваясь, пошли вниз по безлюдной лестнице – и она, точно свиток, полный сокровенных знаний о мире, стала разворачиваться у них перед глазами. «Школа – говно!» «Весь мир – с антиФа!» «Fuck off!» «НБП – for ever!» «Фашизм не пройдет – Кавказ всех русских убьет!» «Ave Satan!» «Толян – лох!» «Смерть хачам!» «Долой власть чекистов!» Казалось, дом, как щепку, бьет на тупо хлещущих одна в другую встречных, бессмысленных и оттого особенно злых волнах. Уже на третьем этаже Сима перестала водить глазами по стенам и сосредоточенно уставилась перед собой. А Вовка не выдержал. Шагнул к стене, достал ключи и споро, размашисто процарапал: «С + В = Л». Оглянулся на Симу – видит ли? Она видела. У нее полыхнула шея и засветились глаза. Но она ничего не сказала. Он не сказал ни слова вслух – и смолчала она.
Но то было единственное на всю лестницу объяснение не в ненависти, а в любви.
В Москве оказалось прохладнее. Но было бы нелепо из-за таких пустяков сразу убегать назад. Когда они вышли на улицу, Сима, чуть поежившись, оглянулась по сторонам и глубоко вздохнула, точно все то время, что они спускались по лестнице среди залепивших стены духовных испражнений, она брезговала дышать.
– Ого, понастроили… – сказала она, глядя на высовывающиеся с Мосфильмовской яркие, в бесчисленных искрах окон громады.
И потом они долго молчали. Медленно подошли к площади. Миновали памятники великим индийцам, перешли на улицу Дружбы; когда показался пруд, Сима сказала только: «Вот тут…» – и снова отрешенно умолкла, словно напряженно думала о чем-то.
Тормошить ее Вовка не стал. Они просто гуляли, а значит, можно и не трещать без умолку. Они не отличались ничем от других парочек и группочек, еще фланировавших кое-где, несмотря на довольно поздний час; разве что одеты были легковато. Но, в конце концов, кому какое дело. А как они сюда добрались, чтобы прогуляться, на них и вовсе не было написано. Крутил пыль и листья темный, уже совсем сентябрьский ветер; шепелявый механический гул переполненных магистралей давил сзади, подгонял, а впереди уже открывался полный далеких огней простор – точно огромный плоский стол ночного ресторана, заваленный грудами светящейся икры.
– Значит, мышка убежать смогла, а кошка мышку съесть – нет? – вдруг спросила Сима.
Вовка не сразу понял, о чем она. Потом сообразил.
– Именно так.
– А вы биографии тех трех человек, которые тоже увидели Таити, изучали?
– Не знаю, – сказал Вовка. – Не было разговора. Я – нет.
Она, продолжая глядеть прямо перед собой, покачала головой, будто мудрый учитель, огорченный небрежностью даровитого, но безалаберного ученика.
– Твой папа как-то объяснял все эти эффекты?
 
– Может, как-то и объяснял, – ответил Вовка. – Но ничего не говорил. Может, ничего еще не придумал, может, придумал, да не додумал и не хотел болтать прежде времени. Понимаешь, вот буквально перед самым его исчезновением более или менее приличная статистика набежала. До этого и анализировать-то было нечего.
– Понимаю, – сказала она и снова надолго умолкла.
Становилось зябко, но она так ушла в себя, что не замечала треплющего ей волосы и хозяйничающего под сарафаном ветра. Ей было не до пустяков – она думала. Вовка тревожился; он был уверен, что она вот-вот замерзнет, но все не мог решить – обнять ли ее за плечи, чтобы хоть так укрыть от когтисто нападавшей из темноты осени, или это тоже нельзя. Ничто иное ему не шло на ум. Сима с досадой передернула плечами.
– Совершенно загадочна суть процесса, – сказала она. – Жизнь положу, чтобы разобраться, обещаю. Но уже сейчас, если попросту… Посмотри, кто поводыри. Твой папа. Я его не знала, но все, что ты рассказал… Да и по тебе судя… Очень хороший человек.
– Ну…
– Наталья Арсеньевна. Я ее видела. Очень хороший человек. Чтобы так переживать за мужа и за… Добрая, как святая. Теперь – ты. Ну, ты вообще лучший человек на Земле.
Она произнесла это, как если бы между делом упомянула общеизвестную истину. У него перехватило горло.
– Бережный русский богатырь, радетель сирот и вдов, бескорыстный заступник родной земли… Я не прикалываюсь. Так это все и называется, если не стесняться называть вещи своими именами. Только не задавайся.
– И ты… – чуть хрипло сказал он.
– И я, – согласилась она. – Ну, про себя трудно говорить. Может, я столько про тебя думаю и так из-за тебя переживаю, что во мне меня теперь меньше, чем тебя… А может, и нет. Может, я сама ангелица. Папа меня вечно зовет: шестикрылая… У меня родители тоже замечательные, их бы попробовать… – мечтательно сказала она. – Очень интересно было бы встретиться с этим твоим Фомичевым. И те трое… И мышка с кошкой. В общем, у вас получилось то, о чем в каждой второй сказке рассказывается. Хорошего человека слушается, плохого – нет. Спасти может, погубить – нет. Помочь можно, повредить – нельзя. Это не оружие. Его бессмысленно секретить и надеяться использовать в разведке или, скажем, для террора. Понимаешь? Оно не пригодится никакой сволочи. Ни один урод не сможет им воспользоваться.
– Сима, это очень трудно доказать. Попробуй ляпни все это Наилю.
– Понадобится – ляпну. Попробуй доказать, что я не права.
– Материала мало.
– Да, с этим надо работать. Для начала очень тщательно разобраться с Фомичевым, раз уж он тоже, прямо скажем, член семьи. Потом с теми тремя… Но на основании того материала, которым мы располагаем, можно с достаточной вероятностью предположить, что я права. Больше того, на основании этого материала ничего иного и предположить нельзя.
– Ну у тебя и хватка, – с немного озадаченной улыбкой он покачал головой. – Я тебя такой еще не видел.
– Ты меня много какой не видел, – тихо сказала она после паузы совсем иным тоном. Искоса вскинула на него короткий просящий взгляд, опять уставилась вперед и опять замолчала. Обиделась, панически подумал он. И на этот раз ошибся. Она уже опять думала.
Они забыли, зачем пришли; ночная панорама с ее красотой и едва ли не круглосуточным веселым многолюдьем, каруселью автомобилей и шелестящим пролетом рейсовых автобусов оказалась им не нужна. Они свернули в одну из аллей.
– Ты сказал, что ни ты, ни Наиль не знаете, что делать? – наконец подала голос Сима, и у него отлегло от сердца: не обиделась.
– Ну, в общем…
– Я вам сейчас скажу. Только не смейся. Ты в шпионов веришь?
Он даже сбился с шага.
– То есть?
– Ну ты в шпионов веришь? – Фраза казалась ей такой элементарной и однозначной, что она даже не потрудилась ее как-то переформулировать.