"Фантастика 2024-87". Компиляция. Книги 1-20 (СИ)

— Не заблудитесь?
— Вряд ли.
— Если что — тут все прямо… По Абая до Королева, а потом направо по нашему Арбату кафе, налево по Королева — ваша гостиница… Впервые на запуске?
— Да.
— Впечатляет?
Непонятно, каких комплиментов он ждал, этот хлыщ. Как его… Алдошин, что ли… У Бабцева была плохая память на имена.
— Да, — сдержанно ответил Бабцев.
— А нам вот малость приелось. Натужно очень… Весь пар, что называется, в гудок уходит. Реву много, а капэдэ — с гулькин нос.
— Так не запускайте, кто вас неволит. Все только спасибо скажут.
Хлыщ усмехнулся.
— Читал вашу последнюю статью.
Бабцев напрягся.
— Вы серьезно считаете, что мы жулики?
— Хотелось бы убедиться в обратном, — выжидательно проговорил Бабцев.
Алдошин, или как его, картинно улыбнулся. Зубы у него были отремонтированы по-западному, только что зайчики не брызнули от них.
— Вам-то уж, как поборнику демократических ценностей, следовало бы помнить о презумпции невиновности. Доказывать вину обвиняемого должен обвиняющий, а не наоборот. Иначе сталинизм какой-то получается.
Краем глаза Бабцев заметил, что Корховой с подругой, всех пропустивши вперед себя, тоже взошли в мягко освещенную глубь автобуса, и лишь старательно нейтральный, примирительный Фомичев зачем-то в одиночестве ждет у двери.
— У нас что ни делай — все сталинизм получится, — парировал Бабцев, тоже улыбнувшись.
— А не у нас?
— А не у нас — это не моя боль.
— Хорошо, погуляйте, Валентин Витальевич. Застолье продлится часа два, а ходьбы тут не слишком много, город маленький.
Оказывается, он помнил, как Бабцева зовут. А вот Бабцев его имени не помнил. Неловко и неприятно. Скорей бы остаться одному.
— Хорошо.
Алдошин — кажется, все-таки Алдошин — кивнул и пошел к автобусу. Сделал красноречивый жест терпеливому Фомичеву и, пропустив его, как гостеприимный хозяин, перед собой, последним шагнул внутрь; гуськом они поднялись в высоко над землей вознесенный салон. Мягко вздохнув, дверь каруселью поехала на своих изогнутых сверкающих рычагах и втянулась в пазы. Незлобиво рокотавший на холостом ходу дворец на колесах, сам с собой перемаргиваясь яркими блямбами сигналов, тронулся с места. Покатил. Укатил.
Бабцев остался один.
Наконец-то стало тихо.
Оказывается, они только делали вид, будто не замечали Бабцева и не выделяли его среди остальных. Будто не читали его. Читали. Но вовсе не собирались объясняться и оправдываться. Какая-то сила угадывалась за ними… Сила не чета мелко наглому, но навсегда испуганному, навсегда не уверенному в себе Кремлю, торчащему над страной на трухлявой ножке своей вертикали, точно скособоченная шляпка насквозь червивого, проеденного слизнями гриба, только ли чьи-то огромные деньги? Интересно…
Бабцев неспешно двинулся проспектом Абая к далекой Сыр-Дарье. Проспект был прям, будто его пробил падающий по касательной метеор.
А ведь будь это не здесь — прекрасный вечер. Тепло. Азиатские звезды искрятся, даже свет фонарей не глушит их, только застит малость, скрадывая бесчисленную мелочь. Зелени много, деревца и кустарники клубятся беспросветно, как вылитая в чуть фосфоресцирующую воду тушь. Мирные скамейки неназойливо манят посидеть, подумать, с удовольствием погрустить о чем-нибудь совершенно несмертельном. Даже как-то уютно — потому что патриархально, что ли… Детством веет.
Ага. За детство счастливое наше — спасибо, родная страна.
Вот. Вот откуда ощущение покоя и какой-то необъяснимой защищенности. Вот куда запущены подлые щупальца ассоциаций, подсознательных воспоминаний… Ну, нет. Не дамся.
Впереди уже предупредительно светится стела «Байконур», жалкая и помпезная, как все здесь. Говорит: не верь! Очередная елда, только не летучая. И конечно, с претензией на всемирность: ажурный земной шар на колу, и кругом него наша, понимаете ли, р-русская орбита…
Малолюдно… Работящие, рано ложатся. А может, у них тут комендантский час, только нас о том не предупредили, чтоб не пугать? Были уверены, что мы от автобуса ни шагу. А что? При таком обилии КПП на въездах это было бы вполне логично. Сейчас подойдет патруль и по-русски вломит в хайло за отсутствие подписанного гаулейтером аусвайса…
 
Так он ядовито пошучивал сам с собою, медленно шагая по проспекту имени казахского обожателя русских Абая, но в глубине души был на самом-то деле уверен: никакой патруль ему не грозит.
А вон перед входом в один из домов сидит на скамейке человек, и ему тоже, кажется, невесело.
Военный.
Бабцев и так-то шел неторопливо, а теперь еще замедлил шаги. В плывущем свете окон рисовался на светлом фоне допотопной скамьи лишь силуэт. Потом, два шага спустя, проклюнулись глаза — и оказалось, что они уставлены на него, Бабцева.
Человек курил.
Через мгновение Бабцев понял, что они недавно виделись. Это был мрачный майор, который в мотовозе тоже, как и Бабцев, отказался пить из КПСС.
Под пристальным взглядом Бабцев невольно остановился.
— Тоже не поехал праздновать? — вдруг спросил в тишине майор.
Бабцев не ответил.
Ему показалось, что майор, не пригубивши при всех, где-то успел как следует догнаться за те сорок-сорок пять минут, что прошли с момента прибытия мотовоза на «Городскую».
— Правильно, — сказал майор. — Что тут праздновать? Рутина… Противно, правда?
Бабцев сделал нерешительный шаг к нему.
— Садись, — сказал майор и, приглашающе подвинувшись, похлопал по скамейке рядом с собой. — Закуришь?
— Спасибо, — решился Бабцев, — закурю.
Он быстро подошел к нежданному собеседнику и сел рядом с ним.
Да, припахивало свежевыпитым.
Майор протянул Бабцеву пачку дешевых сигарет, потом выщелкнул язычок огня из зажигалки. Бабцев наклонился, прикурил. Ох, не «Мальборо»…
Но это может оказаться много интереснее всего предыдущего дня. В голове по-рыбьи задергалась, оживая, первая фраза: «Когда же мне удалось поговорить с одним из офицеров космодрома без свидетелей, вне бдительного ока начальства, он смог быть более откровенным…»
— Выпить не предлагаю, — сказал майор. — Видел, как тебя скрючило.
— Ты тоже не стал, — в тон майору ответил Бабцев.
— Ну, от меня-то мое не уйдет. А вообще ты прав. Придуманное веселье.
— Почему?
Майор помолчал.
— Потому что это поражение.
У Бабцева засосало под ложечкой от пробуждающегося азарта. Он устроился поудобней и затянулся едким простонародным дымом, постаравшись сделать это как можно более по-свойски.
— Кто кого?
— Они — нас.
— Чего-то не въезжаю, — непроизвольно переходя на язык низов, пришпорил беседу Бабцев. Майор посмотрел на него немного насмешливо.
— Чего ж тут не въехать, — сказал он. — Торгаши и сюда добрались.
У Бабцева чуть вытянулось лицо.
— Понятно, — сказал майор. Надо было отдать ему должное: он оказался чутким и подмечал малейшее изменение настроения собеседника. — Ты об этом не напишешь, конечно. Вы же все на их стороне.
— Кто мы и на чьей стороне?
— Пресса и бизнес.
Надо было слышать, каким тоном майор произнес эти два слова. Точно выругался в два этажа.
— А-а… — понимающе сказал Бабцев. Что ж, это тоже интересно… Хотя — предсказуемо. Послед империи.
— Чего ж ты не поехал плясать тогда, журналист?
— А что, там и танцы запланированы?
— Да нет… Плясать под их дудку.
— Как тебе сказать. Отродясь ни под чью дудку не плясал.
— Ишь какой скромный. Уверен?
— Уверен.
— Герой?
— Назови как хочешь.
— А я вот не герой… — вздохнул майор. — Четверть века здесь… — Помолчал. — Я думал, ты понял.
— Что?
— Что нечего сегодня праздновать.
— По-моему, — опять решился на подстегивающую определенность Бабцев, — здесь уже давно нечего праздновать. И уже никогда не будет что.
Майор сгорбился.
— Наверное… — проговорил он после паузы. — Хоть бы «Энергию» опять запустили, что ли…