"Фантастика 2024-87". Компиляция. Книги 1-20 (СИ)

– Ах, вот что вас беспокоит, – буквально обрадовался он. Как же ему не радоваться, болезному: базар пошел, базар! Настоящая жизнь! – Но я успел установить связь со своим непосредственным начальством…
– Ваше непосредственное начальство, мистер Пратт…
– Можете звать меня Ланслэт. Нам еще, как я понимаю, встречаться много раз.
– Очень приятно, Ланслэт. Тогда уж и вы меня – Антон.
– С удовольствием, Антон.
– Так вот ваше непосредственное начальство, Ланслэт, мало того, что звучит это расплывчато донельзя – оно для меня не авторитет.
– Я понимаю. Но поймите и меня вы. Чтобы выходить в более высокие инстанции, мне нужны минимальные гарантии. Вы пока ничего конкретного мне не сказали. Вообще ничего.
– А каких конкретных слов вы ждете? Конкретной суммы? Конкретного места, где я хотел бы жить? Калифорния, Луизиана, Мэн… Конкретной должности в конкретном университете?
– Это разговор, – серьезно подтвердил он.
Я помолчал. Потом сказал со старательной угрюмостью, на всякий случай играя в человека, припертого к стенке:
– Похоже, надо подумать.
– Это часто необходимо, – согласился он. – Хоть не всегда приятно.
– Я люблю думать. В том числе и о собственном будущем.
– Это очень полезное качество, Антон. Очень полезное. Итак, конец, как у вас говорят – делу венец. Мне известны ваш адрес и телефон, я вас побеспокою снова в несколько дней. Если вы придете к какому-то решению быстрее, тогда вот вам моя визитка.
Он и впрямь достал визитную карточку и подал мне. Я аккуратно упаковал её в бумажник.
– Но я даю вам мой совет – не затягивайте. Русские любят думать десятилетиями, – он улыбнулся. – Как правило, о вопросах, не стоящих выеденного яйца. Давно уже решенных всем остальным миром. Такой подход к жизни очень её укорачивает, – и он со значением посмотрел мне в глаза.
– Договорились, – сказал я. – Приятно было познакомиться, Ланслэт.
– Счастливо, Антон. Бай-бай.
– Бай-бай, – ответил я машинально.
Неужели они действительно так у себя говорят, мельком засомневался я, выползая из угретого салона на промозглый ветер. Или это он русское представление об американцах уважил?
Уважительный какой.
Я побежал к своей «ладушке». Мне срочно нужен был Бероев.
  
14. Мы
 
Я едва успел утвердиться на сиденье и завестись, как телефон у меня в кармане подал голос сам.
– Алло?
Это и был Бероев.
– Приветствую вас, Антон. Наговорились с Праттом?
Я аж передернулся, как вылезший из мутной речки старый кобель.
– Кого пасете – меня или его?
– Его, разумеется.
– Слышали разговор?
– Слегка. Жучка ещё не вогнали, к сожалению, но лазерным микрофоном стекло машины слушали. Он, увы, тоже не фраер – мотор-то все время работал на обогрев, вибрация здорово мазала…
– Вы где?
– Неподалеку. Но уже становлюсь дальше – Пратт поехал, мы за ним. Я так понял, он вас покупал.
– Да. Вообще-то мне конец, меня в газете засветили.
– Демонстрацию я, представьте себе, заметил. Вы та ещё штучка, Антон. Сколько меня ждет новых сюрпризов?
– Не до шуток, Денис. Впору с собой кончать, на самом-то деле.
– Не надо. Вы мне нужны, я ещё не нашел истину.
– Я тоже.
– Вместе легче.
– Быть с вами вместе, Денис, как я погляжу, себе дороже. Надеюсь, мою квартиру вы своими микрофонами слушать не станете?
Я спросил и сразу вспомнил, как утром Бережняк спросил меня: надеюсь, внизу засады нет?
Вот житуха пошла. Куда ни кинь…
– Нет, разумеется, – ответил Бероев.
Скажет он, держи карман шире. Это я мог Бережняку ответить честно; а Бероев, как бы он лично ко мне ни относился – на работе. Хуже того – на ОКЛАДЕ. Всего можно ожидать.
Хоть он мне и нравится – но это вот обстоятельство надо постоянно иметь в виду.
– Антон, нет, – будто угадав мои мысли, повторил он. – Нет. Честное слово.
– Ладно, – сказал я, – проехали. Дурацкий вопрос. Как Жарков?
Бероев засопел.
– Пропал.
– То есть что значит пропал?
– Вот то и значит. Лучше не травите душу, не злите меня, я и так злой. Мы вычислили Пратта, это его ездка на работу, где сигнал Жарков поставил. Водили его весь день, но он – никуда. А спохватились – дома Жаркова нет, на работе нет… Вилы!
 
– М-да, – сказал я. – Через месячишко вынырнет где-нибудь в Люксембурге и начнет интервью раскидывать и книжки писать, как у нас все продано-куплено, испачкано-измызгано, но все равно он любит свою великую Родину шибче всех, кто тут остался…
– Почитаем, – сказал Бероев и, поразмыслив, добавил: – Если не поймаем.
Потом подумал ещё и сказал:
– Хотя я предпочел бы поймать.
Ну и выбор у меня. Опять.
Была не была, пусть думает, что хочет! Пусть просвечивает меня своими лазерами. А вот Жаркова я урою. Жаль, не считалось у меня с Пратта, сколько и на какой счет Жарков получал за каждый переданный Веньке список… Да и вряд ли он только этим занимался. Ценный кадр был, наверное. Урою. Будь что будет.
Конечно, даром мне это не пройдет. Товарищ Бероев из меня потом всю душу вынет этак по-товарищески, выясняя, как я ухитрился…
Все одно пропадать. А Жаркову прощения нет. За сирот и вдов, за слезы матерей… За Сошникова, за Бережняка. Словом, за Пятачка-а-а!!!
Будь что будет.
– Денис, – сказал я, – сейчас вам будет ещё сюрприз. Извините, что по телефону, но время поджимает. Кто услышит – я не виноват.
– Ну? – опасливо спросил Бероев.
– Давайте так считать. Вы ведь сами сказали, что слышали отнюдь не весь наш разговор с Праттом, да? Так вот я его малость расколол.
– Что?! – вырвалось у Бероева. Очень смешная была интонация. То ли возмущение, то ли презрение к штафирке…
– Дело вот в чем, – я не обратил на крик его души никакого внимания. – Пратт тертый оказался. Увидев сигнал Жаркова, он на всякий случай отреагировал не лично, а через кого-то из сошек. Некая инструкция оставлена Жаркову в тайнике. В нем же, кстати, Жарков получал списки фамилий для передачи Веньке и далее к Бережняку. Тайник замаскирован под длинный такой, с полкило весом, камень, на огурец похож. А лежит сей бел-горюч камень на пляже напротив яхт-клуба, вплотную у зеленого забора. От Петровского моста налево до упора, и дальше снова влево, к речке по песочку. Там есть немалый шанс взять Жаркова с камушком в руке. По темному ему больший резон к тайнику идти, нежели днем.
Я говорил и все больше удивлялся, что Бероев меня не прерывает. Даже опять встревожился, не разъединилось ли. Закончил, а он все молчал. Но связь работала, я слышал в трубке какие-то звуки – дыхание, сопение, курение…
– Вы предлагаете мне вот так вот вам поверить? – напряженно спросил Бероев потом.
– Я предлагаю ехать туда немедленно! – заорал я. У меня уже нервы рвались, проклятый день. – И брать эту сволочь с поличным! Ничего я не предлагаю, решайте! Все!
Он долго молчал. Долго курил, долго.
– Знаете, Антон… То, что я вам сейчас подчиняюсь, сам я могу объяснить лишь комплексом вины, который, оказывается, во мне за эти годы расцвел пышным цветом. Перед вашим отчимом, перед… – даже в телефон было слышно, как скрежещут у него голосовые связки. – Перед всеми вами. Проклятое ваше племя, никогда не знаешь, чего от вас ждать. Еду. Провались все пропадом, еду.
С непреоборимой свободой взаимно оказывают один перед другим совершенное рабство…
– Цигиль, цигиль ай лю-лю, – сказал я. Он фыркнул и отключился. Я отдулся, с силой провел ладонью по лицу и положил ладонь на рукоять скоростей.
Да, похоже, я пропал, как-то отстраненно размышлял я, буквально на автопилоте руля по вечернему городу. Расплываясь в мороси, плыли назад уличные огни, на обгоне продергивались мимо габариты лихачей. А вообще-то – тьма. Равнодушие к себе меня просто изумляло; казалось, мне уже нет до себя ни малейшего дела. Из этих жерновов, думал я, целенькими не выпрыгивают. Нет, не выпрыгивают. Машину затрясло и заколотило на трамвайных путях. Прыг-скок – подвеска йок. Способна ли православная парадигма хоть раз уложить асфальт как следует? Хотя бы в двадцать первом веке от Рождества Христова – если уж в двадцатом не смогла? Или, по формулировке Сошникова, и в двадцать первом тоже ТАК СОЙДЕТ? Целенькими не выпрыгивают… Прыг-скок. Говорят, страдания и невзгоды облагораживают. На конька Иван взглянул И в котел тотчас спрыгнул – И такой он стал пригожий… Это сказка. А вот реализм: Два раза перекрестился, Бух в котел – и там сварился!