"Фантастика 2024-87". Компиляция. Книги 1-20 (СИ)
Теперь мне предстояло напрячься предельно. Вести аспида визуально я не мог; тут и профессионалу лучше было не рисковать, поскольку Жарков был на взводе и полном алерте. Не знаю, как в таких случаях поступают в конторе, когда все делается по теории – наверное, ведут попеременно. Но я был один, и Бероев в машине был один. Мне предстояло водить Жаркова исключительно на слух. Фибрами.
Сейчас Жарков шел до хаты. Ему было близко, но шел он медленно – проверялся, кажется. Здорово я его… В хате он задерживаться не собирался, дождусь.
– Вы его видите? – озабоченно спросил голос Бероева у меня между шапкой и черепом.
– Да, – сказал я одним горлом себе в воротник.
– Врете. Невозможно видеть на таком расстоянии. Я сейчас проехал мимо него, и вы его видеть не можете.
– Не валяйте дурака, Денис! – зашипел я, словно кот во гневе. – Обговорили же все! Стоит ему засечь ваш «Волгешник», и конец!
– Я уже отъехал. А поток тут адов.
– Я его вижу, – я прислушался. – Он повернул направо. Остановился на переходе, горит желтый. У него перед носом – тумба с афишами, на афише – Мотя Сучкин со своим банджо. Вот свет сменился на зеленый, объект пошел. Достаточно?
Я смотрел сейчас глазами Жаркова. Мыслей я, увы, не читал – но вот устремления мне были ясны: спасаться! Дать сигнал! Какой сигнал – я не знал и считать из вражины не мог. Ничего, узнаю. Как только он начнет думать о сигнале конкретно, сработает его моторика, как бы легонечко репетируя будущие движения, и я мышцами своими пойму, что это за зверь – его сигнал.
Бероев молчал.
– Достаточно? – ещё раз спросил я. Не приведи Бог, не сдюжит связь. Если дистанция как-нибудь случайно перевалит за четыреста…
– Да, – сказал Бероев. Еще помолчал. – Это феноменально. Это невозможно. По-моему, Антон, вы не всеми своими секретами со мной поделились.
– Вы со мной тоже не всеми, – ответил я.
– Я держу при себе множество секретов, но не своих, а государственных.
– А я – своих. Из вашей, Денис, фразы имплицитно следует, что ваша скрытность простительна и достойна уважения, а моя – непростительна и достойна наказания. Поскольку секреты государства – это всегда что-то очень важное, а секреты индивидуума – всегда что-то плевое. Я патриот, и понимаю, что так часто бывает. Но и вам пора понять, что так бывает далеко не всегда. А то вам, например, с па Симагиным будет очень трудно разговаривать.
Бероев опять помолчал, и я испугался, что его обидел. Да, конечно, у нас уже возникло нечто вроде фронтового братства – и все же познакомились-то мы меньше шести часов назад!
– Как сказал бы, – ехидно произнес Бероев у меня между шапкой и черепом, – великий русский писатель Фазиль Искандер: абанамат!
У меня отлегло от сердца.
– Понял, – сказал я. – Это мне за восточное гостеприимство со свинцом в глотке.
– Приблизительно, – подтвердил он. – А вообще-то я буду думать вашу мысль. Но позже. Работаем.
– Работаем, работаем… – проворчал я. – Вы уверились наконец, или ещё нет?
Он помедлил; а когда ответил, голос его был мрачен, и я понял, что всем предшествовавшим балагурством он просто оттягивал миг… даже не поражения, а просто признания вслух того, что ему так больно было признавать.
– Я полагал, что в ходе последней интерлюдии ваша, Антон, правота стала настолько очевидной, что даже и говорить-то об этом излишне.
– Мне очень жаль, – искренне сказал я.
– Да при чем тут… Это мне надо всенародно каяться. Я с ним работал двенадцать лет, а не вы. Пусть он не был в моем непосредственном подчинении – все равно. С-сука!
– Как сказал бы великий русский поэт Муса Джалиль, – добавил я.
Он фыркнул. Связь была превосходной; я даже услышал, как он закуривает: щелканье зажигалки, затяжка, потом затяжной кашалотский выдох узким дыхалом губ, собранных в гузку.
– В свое время я вычитал у Житинского фразу: есть ли за границей иностранцы? Ее можно инвертировать. Есть ли в России русские?
– И Достоевский с Шульгиным были евреи, – сообщил я.
Он опять фыркнул.
– Все-таки вы типичный интеллигент, Антон. Только бы повитийствовать да поглумиться. Вы объект-то не потеряли?
– Нет. Он вошел в дом.
– Будем ждать?
– Непременно.
Я-то чувствовал, что он поднимется в квартиру буквально на пять минут. Что-то взять. Такое небольшое, прямоугольное, шероховатое и светлое… чем чертить, да. Мелок! Именно этим мелком, сиреневым, надо чертить, когда «сос».
– Не мерзнете? – словно отец родной, вдруг спросил Бероев.
– Стакан с вас, – ответил я.
– Заметано. Как объект, не появился?
Я чуть не ляпнул в ответ: вот-вот появится, уже обратно на лестницу вышел. При том, что стоял снаружи, на противоположной стороне улицы и наискось, метров за полста. Что бы подумал Бероев, даже гадать не хочу.
– Нет пока.
– Может, мы все-таки ошибаемся? – спросил Бероев с надеждой.
– Может быть, – уклончиво ответил я. Мне правда было Бероева жалко. – Вышел. Озирается. Идет налево.
Объект шел метрах в восьмидесяти впереди, и я держался за ним, как пристегнутый, не ближе и не дальше. Дальше я его перестал бы слышать, я и так уже выбивался из сил – далековато, и вдобавок кругом толпа, круговерть эмоций, какофония. Ближе было опасно: он профессионал, а я нет. Десять минут… пятнадцать… Долго я в таком режиме не протяну. Либо пожалею себя, перестану тужиться и тут же потеряю его, – либо в обморок свалюсь, прямо в грязь. Еще один пьяный… нет, не пахнет… ну значит, ширнутый, грузи его! Объект шел к какому-то определенному месту. К некоему предмету, я ещё не мог понять точно, длинному такому и твердому, на него он хотел опереться и поправить как бы развязавшийся шнурок – тоже свежая мысль, наверняка войдет в сокровищницу разведок мира. Дальше я пока не чувствовал. А вот почему он шел именно к этому определенному предмету, почему именно там следовало подать этот пресловутый знак… Нет, не будем торопить события. Вот, вот уже…
Столб! Обыкновенный столб с фонарем и проводами. Так. Прислонились. Боком, спиной, ладонью. Шнурок, понятно. Чирк! Прямо под задницей, никто ничего не видел.
Пошел дальше.
– Есть, – сказал я.
– Что?
– Погодите-ка, дойду сейчас, удостоверюсь.
Ну, конечно. Я поравнялся со столбом. Как мычание… опять как мычание.
– Третий столб направо от парфюма «Риччи». Подруливайте, я дальше пошел.
– Что там? – у Бероева от охотничьего азарта срывался голос.
– На уровне чуть выше колена появилась горизонтальная черта. Объект оперся на столб и, поправляя шнурок, мазнул сиреневым мелком. Дети, понимаете ли, балуются…
– Сигнал! – застонал Бероев. – Кому, зачем? Знать бы!
Я чувствовал, что по этой черте тот, кто может спасти Жаркова, поймет, что его надо спасать. Кто-то, кто этот столб видит каждый день, проезжая мимо. Это знал Жарков, и я теперь узнал. Вернее, почувствовал – если бы я мог узнавать, я бы все тут же прояснил: кто, откуда, как…
Но с этим кем-то, похоже, сначала надо ещё встретиться? Нет, не встретиться, Жарков не личной встречи ждет, а… Трудно описать. Невозможно описывать физиологию, нет для неё слов – а ощущения были чисто на физиологическом уровне. И вдобавок смутно. Где болит? Вот тут где-то… А может, тут? Может, и тут. А как? Стреляет? Нет. Ноет? Нет. Ломит? Да нет же!
– Повернул, – сказал я. – Обратно повернул.
– Похоже, к дому.
– Да. На сегодня представление окончено.
Я чувствовал, что окончено. Тот, кто должен был увидеть сигнал, мог это сделать только завтра утром, Жарков это понимал и не ждал чудес. Только завтра утром. Проезжая мимо. На работу? На работу.
– Денис, – сказал я.
– Да, Антон, – немедленно ответил он.
– У меня, конечно, представления обо всех ваших делах – на уровне книжек, что в ранней молодости читал…
– По-моему, врете. Я это ещё буду думать. Не могли вы так вести человека впервые в жизни. В принципе не могли. Вы наружник мирового класса.