Обманутые иллюзии

– Ох, золотко, бедненький ты мой, – причитала она, гладя его рукой по спине. – Не вставай, подожди, солнышко, сейчас все пройдет. – Она вдруг заметила тлеющую сигарету, выпавшую из руки мальчика, и прицокнула языком: – А это что такое? Откуда у ребенка эта ужасная гадость?
– Это я виноват. – Мышка с жалким видом уставился на свои ботинки. – Я не подумал, когда предложил ему сигарету, Макс. Это я виноват.
– Он не должен был ее брать. – Макс покачал головой, глядя, как Люк согнулся, оперся руками и его тело сотряслось от приступа рвоты. – И вот он расплачивается за это. Еще один бесплатный урок. Не берись за то, с чем не можешь справиться.
– Ой, оставь ребенка в покое. – Руководствуясь своим материнским инстинктом, Лили прижала перемазанное лицо Люка к груди; в ноздри ему ударила пьянящая смесь «Шанели» и пота. Обнимая мальчика, Лили сердито посмотрела на Макса. – То, что тебя самого никогда в жизни не тошнило, еще не причина, чтобы быть таким безжалостным!
– Совершенно верно, – согласился Макс, пряча улыбку. – Ну что ж, мы с Мышкой оставляем его на твое попечение.
– Мы сейчас тебя вылечим, – прошептала она Люку. – Пойдем с Лили, солнышко. Пошли, обопрись на меня.
– Я в порядке. – Он с трудом встал на ноги. Голова кружилась, слабость словно щупальцами опутала все его тело. Он настолько обессилел, что даже не почувствовал стыда, когда Лили чуть ли не понесла его обратно в фургон.
– Не волнуйся ни о чем, куколка моя. Тебе просто надо лечь и немного отдохнуть, вот и все.
– Да, мэм. – Он и сам хотел лечь. Может, так ему будет легче умереть.
– Ну-ка, не надо звать меня «мэм», золотце. Зови меня просто Лили, как все остальные. – Она зажала его под мышкой, открывая дверь фургона. – Ложись прямо на кушетку, а я принесу тебе холодное полотенце.
Застонав, он упал лицом вниз и от всей души пылко взмолился, чтобы его больше не рвало.
– Сейчас, сейчас, малыш. – Вооружившись влажным полотенцем и тазиком – на всякий случай, – Лили опустилась на колени рядом с ним. – Скоро тебе станет лучше, вот увидишь. У меня был брат, которому тоже стало плохо, когда он впервые закурил, – она говорила с ним, как с больным, тихим, успокаивающим голосом, который так естественно получается у некоторых женщин. – Но он быстро поправился.
В ответ Люк издал только слабый хрип. Лили продолжала что-то говорить, прикладывая влажное полотенце к лицу и шее мальчика.
– Тебе надо отдохнуть, закрой глаза. – Она слабо улыбнулась, увидев, что он засыпает. – Вот так-то лучше, солнышко мое. Проснешься совсем здоровым.
Не в силах удержаться, она ласково пригладила его волосы. Они были длинными и густыми, мягкими, как шелк. Если бы у них с Максом мог быть ребенок, у него тоже были бы такие волосы, тоскливо подумала она. Но увы! Сердце ее переполняла любовь к детскому племени, но чрево было бесплодно.
У мальчика действительно красивое лицо, размышляла Лили. Кожа – золотистая от солнца и нежная, как у девочки. Под ней – крепкие тонкие кости. И эти ресницы. Она вздохнула еще раз. Все же, каким привлекательным ни был этот мальчик и как бы ее душа ни стремилась наполнить жизнь детьми, Лили не чувствовала уверенности, что Макс поступил правильно, взяв Люка в свою труппу.
Он не был сиротой, как Мышка. В конце концов, у этого ребенка была мать. Хотя собственная жизнь Лили была очень нелегкой, она считала невозможным, что мать не отдала всю себя, чтобы только защитить, укрыть, холить и нежить свое дитя.
– Поспорить могу, что она любит тебя до безумия, куколка моя, – прошептала Лили. Она прищелкнула языком. – Худой, кожа да кости. Смотри-ка, умаялся, вспотел – вся майка мокрая насквозь. Хорошо, сейчас мы ее с тебя снимем и постираем.
Она осторожно потянула майку вверх со спины. Ее пальцы застыли на влажной материи, изо рта вырвался короткий непроизвольный вскрик. Люк застонал во сне. Глаза Лили наполнились горячими слезами жалости и гнева, и она быстро опустила майку обратно.
Макс стоял перед зеркалом, установленным на сцене, и репетировал свои фокусы, основанные на ловкости рук. Он смотрел глазами зрителей, как золотые монеты то появляются, то исчезают у него между пальцев. Макс усовершенствовал старый трюк «Таинственные монеты» бесконечное количество раз, улучшая и оттачивая его, – точно так же, как любой фокус или трюк, которые он узнал или придумал с того дня, когда впервые появился на углу улиц Бурбона и Сент-Луиса в Новом Орлеане со своим бильбоке – ловил его чашечками быстро мелькающий шарик. Тогда у него был лишь складной столик и картонная коробка, в которую прохожие кидали монетки.
 
Он редко вспоминал об этих днях. Теперь он был преуспевающим человеком в возрасте за сорок. Но иногда перед ним возникал тот несчастный, отчаявшийся ребенок, которым он был когда-то. И каким он сейчас увидел его в облике Люка Каллахана.
У мальчика есть способности, подумал Макс, быстрым движением пальцев расщепив золотую монету на две, потом на три.
Надо только немного времени, заботы и… правильное направление. Тогда из Люка что-нибудь получится. Что именно – это Макс оставлял на усмотрение богов. Если мальчик все еще будет с ними, когда они доберутся до Нового Орлеана, то тогда и решим.
Макс поднял руки вверх, хлопнул в ладони, и все монеты исчезли. Кроме одной, с которой он начинал.
– У меня в рукаве ничего нет, – пробормотал он и подумал: но почему же люди всегда этому верят?
– Макс! – Слегка запыхавшись от бега через всю ярмарку, к сцене спешила Лили.
Макс всегда был рад видеть ее. На Лили, в обтягивающих шортах и футболке, с накрашенными ноготками, выглядывающими из пыльных сандалий, действительно стоило посмотреть. Но когда он протянул руку, чтобы помочь ей взобраться на сцену, и увидел ее лицо, его улыбка тотчас же исчезла.
– Что случилось? Роксана?
– Нет, нет. – Потрясенная до глубины души, она обвила его руками и крепко прижалась. – С Рокси все в порядке. Она пошла с одним из рабочих кататься на карусели. Но этот мальчик, этот бедный маленький мальчик!
Тогда Макс засмеялся, нежно прижав ее к себе.
– Лили, любовь моя, он быстро оправится, хотя потом еще долго будет переживать и смущаться. Но это все пройдет.
– Нет, Макс, дело не в этом. – Из ее глаз уже катились слезы, поэтому она прижалась лицом к его шее. – Я уложила его на кушетку, а когда он уснул, хотела снять с него майку. Она намокла от пота, мне не хотелось, чтобы он спал во влажной одежде. – Она замолчала и глубоко вдохнула, пытаясь успокоиться. – Но его спина, Макс! Бедненькая его спинка! Вся в шрамах, старых и свежих, есть даже едва затянувшиеся рубцы. От пояса, или ремня, или бог знает чего. – Она вытерла с глаз слезы тыльной стороной руки. – Кто-то ужасно бил этого мальчика.
– Отчим. – Голос Макса казался спокойным, хотя он с трудом сдерживал обуревающие его чувства. Ему всегда удавалось совладать со своими страшными воспоминаниями – но от ярости и боли за этого мальчишку у фокусника потемнело в глазах. – Я не думал, что все было настолько серьезно. Ты считаешь, его надо отвести к врачу?
– Нет. – Крепко сжав губы, она покачала головой. – Это практически только шрамы, жуткие шрамы. Не понимаю, как можно было так обращаться с ребенком. – Она всхлипнула, и Макс протянул ей носовой платок. – Я не была уверена, что ты правильно поступил, когда взял его к нам. Думала, что его будет разыскивать мать. – Ее обычно лиловые глаза словно остекленели. – Мать! – резко бросила она. – Да я своими руками задушила бы эту суку! Даже если она сама его не била, как позволила, чтобы такое случилось с ее маленьким мальчиком?! Она заслужила, чтобы ее высекли. Я и сама это сделала бы, будь у меня такая возможность!
 
– Злючка ты моя! – Макс нежно взял ее лицо в свои ладони и поцеловал. – Боже мой, Лили, как же я люблю тебя! За все. Теперь пойди умойся, выпей чашечку чая и успокойся. Его никто больше не будет бить.
– Нет, никто. – Она обвила пальцами запястья Макса. Ее глаза потеплели от любви, а голос звучал на удивление спокойно. – Он теперь наш.