Я тебе не ровня (СИ)
Глава 3
Андрея поутру разбудил гомон на улице. Так-то на подворье воеводском — большом и богатом — всегда многолюдно. Холопы, ратники, иная чернь, что с самого утра уже занята делами своими нелегкими. Но сегодня что-то тревожное чуялось в далеких окриках. Шумской умылся наскоро, накинул рубаху, кафтан и вышел на двор поглядеть, что и как. И совсем не удивился, когда понял, что весь сыр бор из-за коня его. Сам-то Андрюха с ним справлялся, и все оттого, что любил, да и Буян платил ему тем же. А уж сколько прошли вместе — не рассказать. И вылазки кровавые, скорые, и походы долгие, тяжкие.
— Ерёма, сук те в дышло, справа заходи! Лови узду, недоумок! — орал дворовый мужик на молодого парня.
Паренек боялся большого боевого коня, а тот страх чуял, и зло так всхрапывал, к себе не подпускал. То боком парня двинет, а то и вовсе куснуть норовит.
— Дядька Силантий, не дается он!
Буян, слыша громкий крик, начал нервничать, копытами бить тревожно.
Андрей уж собрался сам друга своего усмирять, как вдруг девчонка рыжая появилась из-за угла хоромины. Коса богатая, долгая и ажник отблескивает золотом. Сама небольшая, а глазищи как плошки и цвета невиданного, будто в осеннюю серую речку кинули весенний свежий листочек. Андрюхе девчонка была незнакома. Судя по простому наряду — из черни. Только вот спину прямо держит и голову высоко несет. Шумской не успел подумать, откуль такое непонятное, как девчонка шагнула к огромному коню и заговорила.
Все, кто видел этакое чудо, аж дышать перестали! Ведь совсем девка кутёнок, один удар копытом грозного вороного и все, нет рыжей!
— Ты что безобразишь, а? Вот удумал, тоже мне, — а сама так переступает ножками и все ближе к жеребцу подбирается. — И чего злишься? Болит что? Или голодный? А может, не поили тебя, чернявый?
И ведь говорит так плавно, будто баюкает. Буян, даром что боевой конь, на этот девичий голос откликнулся и тихо так заржал, словно жалуясь рыжей на свою долю нелегкую.
— Иди-ка сюда. Ты чего любишь? Морковку? — и протягивает Буяну морковь небольшую.
Шумской-то знал, что конь его морковь дюже уважает, но как девка узнала?
— Ой, ты! — улыбалась светло малая. — Морковку?
Буян подобрался к девчонке, аккуратно взял с ее ладони угощение и громко так захрустел.
— Тебя Хряпа зовут, да? — смеялась рыжая. — Вон как хрустишь. Ой, правда. Хряпа и есть.
А сама, хитрюга, уже и ладошку положила на лоб жеребца и гладила-ласкала.
— Что? Мало дала? Так не знала я, Хряпа, что ты любишь-то.
Андрей дивился такому чуду! Никогда еще Буян не был так покорен и тих с чужаками. Все время будто чёрт его подзуживал беситься и безобразить.
— Не болит у тебя ничего, Хряпа. По глазам твоим хитрющим вижу. Озоруешь, да? — маленькая разговаривала с огромным конем, будто с подружкой лясы точила. — Ты ведь не молодой уже, а игреливый.
Народу вокруг такого циркуса прибавилось. Бабы, дети, мужики. Ратники Шумского тоже не без интереса посматривали то на девку, то на хозяина своего. Ждали, видать, циркуса похлеще, чем этот — когда боярин Андрей начнет расправу творить над рыжей, что так вольно с его конем обращалась.
— Скучно тебе, чернявый? Играть не дают? Айда со мной, — и девка исполнила совсем уж чудное.
Скакнула кузнечиком вбок, а Буян, словно того и ждал. Скакнул вслед за ней и заржал так, как человек иной смеется. Баба одна уронила пустой бочонок. Мальчишки запищали от такого представления. Мужики захмыкали. Андрей стал чернее тучи.
— Ага! Озоровать нравится? Ой, Хряпа, чудной ты, — смеялась рыжая, а Буян ей вторил тихим ржанием. — Пойдем, сведу тебя седлать. Ты смотри что натворил, чёрт озорливый. Всех разогнал.
Вроде как ворчала маленькая, а Буян башкой своей огромной закивал. Народ ахнул: где это видано, чтобы с конем болтать, да чтоб и он отвечал. Никак, ведьма?
Пока рыжая говорила с жеребцом, держала за уздечку, дворовый паренек быстро накинул седло на спину Буяна и возился тихо, затягивая подпругу.
— И всех делов-то, Хряпа. А ты злился, — рыжая гладила теплый лоб Буяна, а тот, послушно подставлял ей голову свою огромную, ластился.
Шумской не стерпел. Шагнул с крыльца воеводских хоромин и направился прямиком к девчонке. Народ, завидев смурного Гарма шарахнулся в стороны. Ратники его и те отошли подалее, разумно рассудив, что запросто могут попасть под горячую руку своему боярину. Знали — Андрей орать не станет, выговаривать тоже не будет, а просто пришибет и все. Прям как пёс — брехливый, да громкий беды большой не сделает, а молчаливый и тихий — загрызёт.
— Чья? — от спокойного голоса Шумского у многих мурашки поползли по спинам.
Рыжая взглянула на Андрея, только вот сейчас и заметила его. Чтобы заглянуть ему в глаза девушке пришлось голову поднять высоко. Андрей поймал ее ясный взгляд и понял, что она его вроде как узнала. Странно. Знакомы, чтоль? Шумской не припомнил.
А рыжая поклонилась урядно, и сказала тихо:
— Михаила Афанасьевича Дорофеева внучка, Арина. Вчера ты, боярин, отбил нас у татей. Благодарствую, — и снова поклонилась, на сей раз поясно.
— К Буяну не подходи. Испортишь коня. Увижу — не спущу, — и все это тихо, без злости или радости. Муторно.
Андрею показалось, что Арина будто ледком покрылась, пристыла к месту, но глаз не отвела, смотрела прямо и без опаски, словно равная ему.
Шумского пробрало маленько от странных ее глаз. Он с дурным каким-то любопытством и мыслями, уставился на ее волосы, пробежал взглядом по простому очелью*, по лицу — светлому и гладкому. Подивился черноте бровей и ресниц — не рыжие, как коса. И сей момент ощутил странное и пугающее: реши эта чернавка кормить его морковкой, еще неведомо, отказался бы он или нет? С тех мыслей Андрей совсем замкнулся, брови свел к переносице. Знал боярин, что такой его взгляд и напугать может, и обездвижить, а рыжей хоть бы хны.
Андрей только диву давался, глядя на рыжую Арину — никакой робости, смущения, а только лишь лучистая улыбка, да блеск серо-зеленых глаз. Она разглядывала его внимательно, с любопытством, видно дивилась, что нет бороды да усов. Так смело смотрели вдовицы и бедовые бабёнки. Шумской понимал, что не в намеках и призывах дело. Видел, поди, что девка перед ним невинная, но не сдержался и высказал.
— Как смеешь в глаза мне смотреть? — Арина, будто припомнив что-то, глазеть перестала, и голову опустила, но Андрей заметил, что улыбку прячет. — Бесстыжая.
Но брюзжал-то Шумской скорее по привычке. Сказать по чести, ему нравилось, что девка смотрит без испуга и неприятия.
Буян, словно почувствовав, что ругают рыжую, пряднул ушами и ткнулся мордой в затылок Аринке. Та сморщилась, но тут же улыбнулась, и отпихнула ладонью настырного жеребца. А Шумской припомнил, что вчера в лесу он снес голову татю одному, что вздумал девку сильничать. Никак она была? Ее за косу тянул по траве лихой мужик? Ей должно сейчас больно — волос-то из косы повыдергал бородатый разбойник.
— Иди, — Андрей гнал чудную девку, но самому было интересно знать, откуда такая взялась.
Руки тонкие, белые, не сплющенные тяжким трудом, но и не праздные — сразу видно сильные пальчики. Очелье богато не жемчугами, а вышивкой — редкой красоты рисунок. Навеси на висках невелики, но из серебра. Андрей никак не мог сообразить, какого сословия эта рыжая. Не холопка, не селянка, да и в купеческих семьях таких не водилось — уж дюже лик тонок и нежен. Сама стройная и прямая, роста не большого и не малого. Гибкая, руки и ноги длинные. Боярышня? Тогда с чего наряд простой, хоть и чистый? Внучка ученого мужа? Видел Шумской того деда Михаила — лицом прост, глаза навыкате, бородка козлиная и сутул. А у этой и осанка и походка словно у княжны. От деда у нее нет ничего, ни капелюшечки не похожа.
Гнать-то гнал, но и разглядывал, заметил, что Арина и сама любопытничает. Вон глаз серо-зеленый блеснул, прикрылся тяжелыми ресницами, будто спрятался.