Радиомолчание (СИ)

  
Сергей Скобелев
 
Пепел забытых надежд
 
История первая
 
Радиомолчание
 
Он проснулся в тесной душной келье. Резко поднялся, отчего заломило спину, а потому как можно медленнее опустился на ложе, застеленное шерстяной тряпкой. В комнатке два на два метра едва умещались миниатюрное подобие кровати да прожжённый, почерневший от копоти столик. Почти всю его поверхность занимала керосинка, бледный огонёк которой освещал суровые каменные стены; у края пылилась, опёршись о ножку фоторамки, потёртая репродукция иконы Радонежского чудотворца. Над кроватью висел образок Богородицы. В тёмном углу истошно жужжала муха: похоже, вляпалась в паутину. Превозмогая боль, человек опёрся о локти и скинул ноги. С удивлением заметил, что его доживающие последние дни берцы аккуратно стояли у ложа. Ощупал посечённый подбородок, давно заросший короткой бородой, и вновь обнаружил чью-то проявленную заботу: на предплечье левой руки наложили свежий бинт, предварительно отрезав рукав куртки лесного камуфляжа. Он не понимал, где очутился, и кто мог приютить вооружённого израненного беглеца. Говоря об оружии: ни ножа, ни кобуры, ни тем более короткоствольного автомата рядом не нашлось. В любом случае он в гостях, что означало: рыпаться некуда, пора выходить на контакт.
Обувшись, человек собирался встать, но боль и изнеможение уговорили посидеть ещё минут десять. Именно в этот момент послышались тяжёлые быстрые шаги, и в тёмном проёме с пустыми дверными петлями возник силуэт коренастого мужчины. Его ладонь упиралась в кобуру на поясе, будучи готовой вскинуть пистолет и успокоить гостя, если тот забуянит. Но дебоширить было лень, к тому же, ноги подкашивались.
— Очнулся, — заключил басистый голос. — На тебе вражеская форма. — Человек указал рукой в сторону, будто предполагая, в какой части света мужчина мог достать одежду.
— Вражеская? — прохрипел он в ответ. — Значит, я свой. Бежал… с юга. — И сам махнул туда же, куда и собеседник.
— Знаю. Нашли при тебе, что и спасло.
В свете керосинки промелькнула металлическая цепь с двумя пластинами. Гость поймал жетоны, не без удовольствия отметив сохранившуюся реакцию. На одной стороне «медальонов смерти» был выбит личный номер, на другой — орёл в круглой окантовке. И даже в сумраке комнаты они отдавали серебряным отливом.
— Приписан к спецвойскам УВП, — заметил хозяин.
— Эмиссар, — прозвучало в качестве пояснения. — Один из последних… оттуда.
— Ах, вот оно что… Один из последних вообще, если до конца разбираться. Не повезло вашему брату. Давай.
Местный командир, как заключил про себя человек, подал руку и помог ему подняться. Тело всё ещё ныло, но уже слабее.
— Капитан Никита Андрианов, оборонительный отряд Генштаба при Управлении Временного правительства Региональной Федерации.
— Пустынник, — представился гость.
— Ни имён, ни званий, — угрюмо протянул командир. — Выводили как-то девку из захваченного боевиками города. Назвалась Ревизором, и на этом всё. Потом уже выяснилось, что она эмиссар.
— Оттуда? — в голосе гостя промелькнула надежда.
— Что? Не-ет; работала по западному направлению. Там их… вас, то есть, ещё раньше повадились резать. Жуть.
И надежды как не бывало — снова пепел обуглившейся веры.
Они брели по тёмному узкому коридору, маяком служил бледный свет на дальнем конце. Гулявший то тут, то там сквозняк говорил о наличии других комнаток, однако разглядеть их во мраке было невозможно.
— Как там Эмират?
— Осиный средневековый улей. Когда бежал, избирали нового ка́ди [1]. Первым делом обезглавили пятьдесят человек, уличённых в работе на УВП.
— А на самом деле?
— Кто-то отказался платить джамаа́там [2], другие не хотели воевать, а третьи… третьи были славянами.
— Суки, — с горечью выругался Андрианов.
Коридор выводил в просторный молельный зал, который, однако, также растворялся во тьме. Стенники освещали дверные проёмы да коллекцию икон в углу. К слову, там же горели свечи, хотя лучше бы их не зажигали: даже в ликах святых не осталось ни грамма надежды. В центре зала, прямо на полу, тянулся к золочёному потолку костёр, треща поленьями и разбрасывая пепел. Вокруг действительно было холодновато. К огню примостились два солдата в демисезонных камуфлированных куртках. Рядом, словно цепные псы, лежали воронёные «калашниковы» двенадцатой серии.
 
— Наш связист Егор, — представил Андрианов первого.
Тот в приветственном жесте поднял ладонь. Пареньку было от силы двадцать; светлое лицо ещё не посуровело в жестоких схватках. Можно было с уверенностью сказать, что служба в войсках Управления для него только начиналась. Забота о рации не освобождала от боёв, но, напротив, облагала большей ответственностью. Гость смотрел в глаза, воспринимающие окружающий мир как игру, и понимал, что отличало Егора от остальных, от него самого: тот ещё не разочаровался и, хуже того, до сих пор надеялся. Тем больнее будет потом, если доживёт.
— Насреддин. Скажи ему спасибо. Это он нашёл тебя на болотах, принёс сюда и перевязал.
В отличие от Егора, Насреддин Сулайманов хорошо помнил времена, когда не было ни Эмирата, ни Управления Временного правительства, вовсе никого из борцов за «суверенность». Едва-едва, десятком лет, он застал остаток нормального мира перед тем, как тот канул в бездну войн и потрясений. Хотя можно ли называть адекватным время, когда первую попавшуюся на улице девушку заталкивали в машину и дарили на день рождения местному баю? Насреддин помнил и это. Сын богослова свободно говорил на языке кади и джамаатов, но в последние годы использовал навык лишь для допроса военнопленных. Родиной он считал ту великую страну, о существовании которой редко вспоминали даже нынешние правители. Это сейчас землю поделили на множество автономий, и УВП с каждым днём теряло одну за другой. Тогда же худо-бедно ещё уважали закон, по крайней мере, создавали видимость. Путь на исторические земли ему был заказан: «свои» назвали бы его муртадом, то есть вероотступником. Насреддин же считал муртадами их: кровожадных ублюдков, дорвавшихся до вожделенной власти. Говорят, давным-давно, век, а то и два назад, так же сходились под палящим солнцем солдаты одной веры, но разных Отчизн.
— Вас трое? — недоверчиво спросил Пустынник, прищурившись от зарева костра.
— Четверо. Альпиец, снайпер, под колоколами. Егор, иди сюда!
Паренёк, как заведенный, вскочил и бросился к командиру со щенячьей преданностью. Однако автомат захватить не забыл — неоценимый навык в условиях вечной войны.
— Проводи в санузел, подыщи новую форму и обувь. Не в душманском же тряпье ходить. Побриться бы ещё, — и, задумавшись на секунду, добавил: — выдай оружие.
— Но товарищ…
— Не будем сволочиться, свой он. Правильно говорю?
— Так точно, товарищ капитан. — Пустынник отдал честь, правда, вышло у него это несколько коряво.
— Для эмиссара просто Никита. Вижу, вас всё равно не учат уважать офицеров. А, может, вам это и не надо. Слышал, сразу генерала армии дают.
— Слухи, — с тенью улыбки ответил гость. — Хотя разное бывает.
Пока брели по тёмным сплетениям коридоров, молодой связист отвечал на расспросы. Пустынника, окровавленного и беспомощного, нашли посреди топей, что простирались отсюда на километры. Он был без сознания, а потому Насреддину пришлось взвалить его на спину и держать курс к форпосту, наплевав на дежурный обход. Смотря на бородача в обносках джихадистов, пограничник справедливо принял его за разведчика «оттуда», но позже изменил мнение, нашарив жетоны спецвойск УВП. Подделать такие невозможно, как и снять с покойника: врагам могли оставить тело, но личный знак никогда. Командир долго ругался: неизвестный проник на территорию не позже нескольких часов, если судить по пятнам крови, а снайпер Альпиец проморгал. В любом случае что-то надо было делать, тем более, жетоны доказывали принадлежность человека к своим.