Я радость

У каждого из них есть секрет, и они тщательно скрывают их друг от друга. Тиша тайком сочиняет чудесные стихи – всегда грустные, пронзительные и немного наивные – и никогда не показывает их Роману, потому что думает, что он будет над ней смеяться. А он никогда не выбрасывает свою старую одежду – если, конечно, купленные в прошлом году и вышедшие из моды в этом сезоне вещи можно назвать старыми – и самолично отвозит ее в детский дом. Рома думает, что такая сентиментальность не пристала настоящему мужчине, и каждый раз, когда из детского дома приходит благодарность, напечатанная на специальном бланке, смущаясь, торопливо комкает ее и выбрасывает в мусор, а Тише говорит, что те снова вымогают с него пожертвования.
Я иногда представляю их вместе – Тишу и Рому, – как они занимаются сексом. Совершенство в квадрате, помноженное на страсть, нежность, любовь. Думаю, если бы мои хозяева знали, сколько времени я провожу, фантазируя о них, они бы давно меня уволили. Хотя, может, наоборот им было бы приятно узнать об этом – у них вообще часто все не как у людей.
Как ни странно, их дом, который произвел на меня такое впечатление, когда я увидела его впервые, не слишком мне полюбился. Весь сочетание белой мебели, тусклых бирюзовых стен, прозрачного зеленоватого стекла перегородок и сверкающих хрустальных люстр, он, как и показалось на первый взгляд, был вовсе не предназначен для жизни. К счастью, жить в нем меня никто и не принуждал, но вот в том, что касается уборки, все оказалось не так благополучно: раньше я даже не предполагала, как часто люди берутся за те или иные предметы – столы, вазы, дверцы навесных шкафов, перегородки между комнатами и межкомнатные двери – зато теперь я могла точно подсчитать количество раз и интенсивность использования вещей, регулярно стирая отпечатки пальцев с их ровных стеклянных поверхностей. Была бы моя воля, всех заставила бы ходить в хлопковых перчатках, но разве этим людям есть дело до моих мучений?
Я радость, я свет, я любовь.
Я снова начала читать: художественную литературу, эзотерическую, юридическую – все подряд. Все, что было куплено уже давно, но до чего никак не доходили руки, все, что было скачано с Интернета, но на что не хватало времени – сейчас все идет в ход. Читаю везде: за завтраком, за обедом, за ужином, по дороге на работу и с работы, на остановках в ожидании транспорта, в магазинах, если случается попасть в очередь, и конечно, перед сном. Видимо, наверстываю за то время, пока сама того не замечая, находилась в добровольной изоляции от мира, захотелось наконец-то какой-то умственной и эмоциональной деятельности. Я еще не успела дочитать все, что скопилось у меня дома, но меня уже снова начали привлекать книжные киоски в метро, а на выходных думаю зайти в книжный магазин. Это такое удовольствие – снова чего-то хотеть.
Кажется, Лара привыкла к моей новой работе, но я до сих пор не могу ей простить того, что она подозревала меня в тунеядстве, и особенно тех трехста рублей, в которых она мне отказала. А если бы я вообще никогда больше не стала работать? Она бы так и не приняла бы этого, не смирилась, не одобрила? То есть пока ты делаешь то, чего от тебя ждут, ты любим и желанен, тобой гордятся, а как только отклоняешься от одобренного маршрута, так сразу становишься изгоем, не заслуживающим хорошего отношения? А как же безусловная любовь, которую подразумевают близкие родственные связи? И ведь я была уверена, что именно такое чувство связывает нас с тетей Ларисой.
– Я переживала за тебя, – сказала она мне. – Твой отец не работал пять лет, а вы с ним так похожи. Я боялась, что ты можешь повторить его опыт.
Ну зачем она вспоминает его всякий раз, когда надо объяснить какие-то черты моего характера, почему то и дело навязывает мне его судьбу? И откуда ей знать, насколько мы похожи, ведь они никогда близко не общались!
– А может, просто надо уметь прощать и принимать жизнь такой, какая она есть? – не удержалась я от упрека.
Сегодня я собралась сделать влажную уборку в тренажерном зале, но когда зашла туда, оказалось, что там занимается Рома.
 
Как всегда по пояс обнаженный он сидел на лавке и качал мышцы груди, сводя и разводя в стороны тяги тренажера согнутыми в локтях руками. Мышцы торса переливались под гладкой кожей, живот, обнаженный сползшими на бедра спортивными брюками, бронзово отливал в ярком свете ламп, даже его босые ступни, расслабленно стоящие на полу, были вызывающе сексуальны.
Честно говоря, я вообще не подозревала, что Рома дома, а наткнувшись на него в такой момент и вовсе смешалась. Однако он, заметив, что я заглянула в комнату, вдруг улыбнулся и окликнул меня:
– Куда же ты? Проходи, не стесняйся!
Я зашла в комнату и, стараясь смотреть ему только в лицо, остановилась на некотором отдалении.
– Ну что ты как не своя! Подходи поближе, даже лучше присядь вот сюда. Мне тут так скучно одному, давай поговорим о чем-нибудь.
– О чем? – спросила я.
Он был так близко, безупречный до самой последней жилки, я старалась не разглядывать его, но кажется, у меня это плохо получалось.
– Нравится? – вдруг спросил он.
– Что?
– Я тебе нравлюсь? – рассмеялся он.
В голове пронеслось несколько вариантов ответа от самого нейтрального до почти заигрывающего, и каждый из них я попыталась последовательно озвучить, тут же обрывая себя на первых звуках, отчего в итоге выдала нечто совершенно невразумительное, так ничего и не сказав.
Рома снова рассмеялся, запрокинув голову.
– Да, ты права, – сказал он, – как такое может не нравиться. Хочешь потрогать?
Я непонимающе на него уставилась.
– Меня хочешь потрогать? – повторил он. – Надо же по мере возможностей делиться с ближними тем, чем тебя одарила природа, – ухмыльнулся он, сверкнув зубами.
– И часто вы так делитесь? – наконец выдавила я из себя.
– Дашенька, крошка, я тебя умоляю, зачем так официально? Я не настолько стар! Тебе сколько лет?
К счастью, в это мгновение в комнату вошла Тиша, я спешно поднялась и поторопилась выйти из комнаты, избежав тем самым необходимости отвечать на его вопрос и вообще продолжать этот разговор. Он неотразим и невыносим одновременно, и это вызывает в душе такую бурю чувств, что еще долго после столкновения с ним я не могу успокоиться. Лучше держаться от него подальше, к тому же Тиша не обрадуется, если узнает о Ромином альтруистичном желании делиться с ближними телом, на которое она наверняка претендует единолично.
В день моего рождения я зашла в зелено-стеклянный таунхаус, и волосы у меня на голове встали дыбом: все вокруг было разворочено, стулья опрокинуты, диванные подушки сброшены на пол вперемежку со смятыми журналами, одеждой, остатками какой-то еды и бутылками из-под пива, даже тяжелые столы из стекла и металла были сдвинуты со своих мест, и это вызывало во мне какое-то особенное отчаяние. Как раз сегодня я собиралась отпроситься у Тиши пораньше и устроить посиделки с подругами, уже пригласила к себе Наташу, Светочку, Олю, наварила глинтвейна, Лара, у которой сегодня выходной, обещала запечь свинину в тесте…
Я радость, и у меня все хорошо, вздохнула я смиренно.
– Так это та черная шлюха, с которой ты обжимался всю ночь?! – донесся откуда-то сверху Тишин голос, который поднимаясь к высоким тонам, становился совершенно непригодным для безболезненного восприятия.
– Да ты на себя-то посмотри, крошка, – благодушно отозвался Рома, вслед за чем раздался глухой стук, как будто упало что-то тяжелое. – Ну все, чертова истеричка, ты меня достала…
Тиша завизжала, раздался частый стук каблуков, и через пару секунд ее черная грива показалась на верхнем пролете лестницы вместе с ней самой, всклокоченной, с черными кругами под глазами, в съехавшем на одно плечо черном атласном платье. На ногах у нее были туфли на высоченных каблуках, которые не оставили ей шанса оторваться от погони кинувшегося за ней Ромы. Он выбежал следом, схватил ее сзади и снова втащил в спальню. Раздались звуки короткой, но бурной борьбы, потом прозвенели несколько пощечин, и Тиша снова выбежала на лестницу.