До востребования, Париж
Чрево Парижу велел вырезать президент Жорж Помпиду, и никакими силами его не смогли уговорить этого не делать. Крысы, антисанитария, падение нравов, криминальный беспредел – все аргументы были тогда вынуты из президентского портфеля, хотя Париж до сих пор отнюдь не моют с шампунем, а квадрат меж торговых рядов был, как вспоминает тот же Дуано, единственным местом в Париже, где мог найти тепло ночной скиталец и куда приходили на рассвете, не мешая друг другу, бездомные с набережных – погреться – и золотые коготки из ночных клубов – прохладиться.
В 1970-х на месте Ле-Аль вырыли дыру для клубка из множества линий метро Châtelet Les Halles и потом долго заливали ее бетоном и обвязывали арматурой. Рядом с адской дырой вырастали поколения. Моя давняя знакомая, французская писательница Элен Блескин рассказывала об этом чувстве, когда в центре города на месте открытого, гостеприимного и прикольного места появилась ничья земля, бездонная бетонная яма, как будто стартовую площадку рыли захватившие Париж марсиане.
Она писала об этом в книге «Châtelet les Halles». На днях я увидел обложку у букинистов, книга стоит сегодня маленькие евро, все-таки больше тридцати лет прошло со времени издания, но за эти годы обида ничуть не уценилась.
Когда мы давным-давно встретились в Москве с Элен, я, человек, живший на обочине всех строек коммунизма – один Калининский проспект чего стоил, – не понимал этих мерихлюндий. Надо будет, еще больше разрушим, еще глубже взроем землю-матушку. И вот вчера, пролистав книгу заново, я подумал, что теперь я ее понимаю. Уничтожив живот, мерзавцы вырвали сердце. Это же так понятно, путь к сердцу мужчины лежит через его желудок, что дважды правильно во Франции, трижды в Париже и четырежды – применительно к самому Парижу. Он же – мужчина. Недаром Жозефина Бейкер пела про две свои любви – «J’ai deux amours: mon pays et Paris», подразумевая, что всё это явления одного, мужского рода.
На месте рынка так и не появилось ничего примечательного – только закопанный глубоко под землю пересадочный узел, который выбрасывает на поверхность людей из предместий, существ без особой привязанности к Ле-Аль, к Парижу, да и к Франции, надо сказать, тоже. Дым отечества здесь стал приторно-сладковат и пахнет травкой. Тот безукоризненный, иерархический, традиционный беспорядок посреди базара, который поддерживали здесь поколения рыночных обитателей, сменился унылым порядком.
На крыше метро и торговых центров возвели уродливые павильоны из стекла, якобы напоминавшие шедевры Бальтатра. Перед фасадом церкви Сент-Эсташ положили скульптуру и устроили сад перед ротондой Биржи, в которой теперь открыл свой музей современного искусства богач Франсуа Пино.
Немногие защитники урбанистов говорят (бессмысленной справедливости ради) о том, что и балтаровский рынок появился не на пустом месте, что тут стояли живые дома, а еще до них здесь кощунственно выкопали кости с Кладбища невинных и отправили их в катакомбы – но это все истории из «Истории Парижа», а чрево взрезали на памяти моего поколения.
Я помню, как моему папе-архитектору присылали папки с планами и предлагали участвовать в конкурсе на перестройку, потому что к этому эстетическому преступлению хотели привлечь побольше международных архитекторов. Он отказался, к счастью, а если бы вдруг выиграл – что бы говорили мне сейчас жители квартала?
Немало они натерпелись. Сами знаете, стройку в городе нельзя закончить, как и ремонт в квартире. Едва забетонировали старую дуру – пришла новая беда. Ле-Аль 1970-х сломали, в свою очередь. Ближе к Центру Помпиду натянули новую стеклянную крышу. Но под новую крышу уже не приведут коров, здесь не разложат яйца и овощи. Место снова станет ненужным и пустым, а в пустые места города всегда забивается ментальная грязь.
В одной из часовен стоящей здесь церкви Сент-Усташ находится произведение, которое поразило меня еще тогда, когда я писал путеводитель и явился сюда за классическим церковным искусством. Это работа скульптора Раймона Мазона, которая называется «Фрукты и овощи покидают Сердце Парижа 28 февраля 1969 года».
Вещь невысоких художественных достоинств, но высоких – моральных. В довольно свободной, несколько кукольной манере она изображает группу зеленщиков, которые эвакуируют свои товары на рыночной повозке-«дьяволе». Этакие современные «Граждане Кале» с той разницей, что пред нами граждане Центрального рынка, теряющие свою землю. Странная вроде бы вещь для церкви – но очень понятная, возможно, так и должно выглядеть надгробие старым рядам. Другое место культа расположено ровно напротив и пооптимистичнее будет – это мясной ресторан Louchébem, о котором мы еще поговорим. Здесь чтут старинные времена и подают мясо так, как подавали его и под бальтаровской крышей.
Рынок исчез, но слово «мясо» по-прежнему звучит гордо. Не случайно же одним из козырей президентской компании было именно мясо. Марин Ле Пен забила тревогу, сказав, что едва ли ни все филе и антрекоты, продающееся сейчас в парижском регионе, – халяльные, животное забито вопреки французским и европейским правилам, и они поступает в продажу без специальной маркировки. Инородцы наступают на самое святое, на еду! Был страшный скандал – министры опровергали, журналисты интересовались. А вот здоровые и мудрые французы высказались так, что не уважать их невозможно: нечего разделять нацию, мы съедим все – и улиток, и лягушек, и суши с кускусом, и халяльное, и кошерное, и корову, и быка, и кривого мясника.
Парижская плоть#парижскаяплоть
Два главных экзистенциальных вопроса, на которые приходится каждодневно отвечать себе в Париже. Мясо или рыба? Красное или белое? Не стоит думать, что второе жестко определено первым. Вино во Франции может быть отдельным блюдом.
Так вот, когда я один, а в большинстве случаев это так и есть, я выбираю красное и мясо. На то у меня есть специальные адреса. Когда во мне просыпается жажда крови, я отправлюсь в район Ле-Аль. С двух сторон бывшего рынка все еще сохранились остатки прежнего рыночного великолепия.
Вокруг – как ели когда-то, так и едят теперь. На одной стороне бывшего рынка расположено знаменитое заведение Au Pied de Cochon – «У свиной ножки». Это место я по чисто туристическому снобизму раньше считал туристическим. И совершенно напрасно, хотя оно и стоит на муравьиной туристической тропе. В ресторане, по понятным причинам, за столами – только те, кто уверен, что Бог не выдаст и свинья не съест.
Я не в восторге от заглавного местного лакомства, хотя и знаю, что это блюдо изменило историю Франции. Бедный Людовик XVI был схвачен санкюлотами в Варенне, потому что остановился съесть свиную ножку, заплатив луидором со своим портретом и головой за свою любовь к свинине.
В местной ножке немного мяса, много жира и еще больше костей. Для костей выдают специальную тарелку со свинкой, которая спрашивает с рисунка: «Угадайте, сколько в моей ножке костей? 28, 30 или 32?» Тем, кто не кончал ветеринарный, дают правильный ответ. Ни много ни мало 32 – просто рыба какая-то. Зато «Ножка» – место не агрессивно-мясное. Поскольку не все разделяют нашу плотоядность, здесь есть не только свинина, телятина и ягнятина, а еще и несколько утешительных рыбных блюд. И даже богатый устричный бар.