Иностранка

— А если все же ее арестуют?
— Тогда, наш орден сделает все, чтобы вызволить ее из тюрьмы. Ведь она послужит общему делу.
— Это хорошо, — с облегчением заметил Григорий и чуть улыбнулся княгине. — Значит, вы обещаете, Екатерина Семеновна, в опасном случае заступиться за Машу?
— Ты сомневаешься в моих словах? — уже недовольно буркнула княгиня, раздраженная тем, что мальчишка так яро защищает эту девчонку, которая не заслуживает его благосклонности.
— Нет, но…
— Все, довольно, — прервала его княгиня. В этот миг карета остановилась у казарм, и Екатерина, отметив это, добавила: — Я пришлю посыльного с письмом и дальнейшими указаниями.
— Слушаюсь, ваша светлость, — кивнул Чемесов.
— А теперь ступай, — велела властно княгиня и отвернулась к окну, более не желая смотреть на неблагодарного Григория, для которого она столько сделала, а он, видите ли, переживал за эту смазливую Озерову, которая едва появилась при дворе.
Чемесов поклонился и без промедления спрыгнул с подножки кареты.
 
 
Санкт-Петербург, Зимний дворец,
 
1790 год, Май, 5
В тот вечер Григорий появился в комнате Маши поздно. Едва раздался условный стук, девушка проворно вскочила на ноги и распахнула дверь. Она хотела упасть, как и обычно, в объятия молодого человека, но Григорий, держа в руках небольшой сверток, вошел в комнату и быстро произнес:
— Маша, закрой быстрее дверь.
Девушка послушно выполнила приказ и тут же обернулась. Григорий подошел к комоду и осторожно положил сверток на деревянную столешницу из темного дерева.
— Что это, Гриша?
— Здесь то, о чем мы говорили с тобой на прошлой неделе, — он осторожно раскрыл коробку и, указав глазами внутрь, сказал: — У коробки двойное дно. Вот, сверху лежат перчатки. Ты наденешь их и только после этого дернешь за ленты, вот здесь видны они сбоку, тогда откроется потайное дно. Там лежит платок. Осторожно возьмешь его и положишь сверху вещей Зубова. Ты ведь говорила, что он ежедневно берет новый платок?
— Да, Екатерина Алексеевна как-то упоминала об этом.
— И проследи, чтобы прислуга не полезла в его комод.
— Его камердинер прибирает по вторникам и субботам в его комнатах, насколько я осведомлена. Можно положить его во вторник днем, тогда будет еще целых три дня.
— И ты же сможешь пройти в его комнаты тайком, чтобы никто не видел?
— Смогу. Из покоев императрицы ведет потайная лестница к нему в спальню, на первый этаж. Всего минута, и я там. Я иногда прибираю на его письменном столе, причем когда его нет в комнате, поскольку императрица очень ревнует своего любимца. Ее личный камердинер или она сама сообщают, когда мне можно войти в комнаты.
Быстро вскинув взгляд на девушку, Григорий нахмурился, осознавая, что, если императрица и ее окружение знают, что Машенька прибирается на столе Зубова, тогда это действительно очень опасно, и она наверняка будет в числе первых подозреваемых после отравления Зубова. Чемесов судорожно сглотнул от этих неприятных мыслей и внимательно посмотрел на девушку. Отчего-то впервые за все время знакомства с Машей он начал сомневаться в том, стоит ли втягивать ее в эту страшную игру, все-таки она была так молода и наивна. И Григорий прекрасно знал, что она очень сильно любит его, только из-за этого Машенька согласилась на этот безумный, опасный поступок. Испытывая сомнения и неприятное чувство жалости к ней, молодой человек вдруг резко захлопнул коробку и, вскинув на девушку отчаянный взор, тихо произнес:
— Хотя, Маша, я думаю, ты можешь отказаться от всего этого.
— Ну как же, Гриша? Ты же сказал, что Зубов угрожает тебе, и другого выхода нет.
Нахмурившись, Чемесов отчетливо понял, что более нельзя вливать сомнения в чувствительную душу девушки, а то она и вправду откажется от всего этого тайного плана. Но он помнил, кто поручил ему это, и опасался, что влиятельные люди могут разгневаться. А ведь Чемесов надеялся на их дальнейшее покровительство и быстрое продвижение по службе, обещанное ему за удачный исход щекотливого дела. Тут же его железная воля отсекла ненужные сомнения, и он тихо твердо произнес:
— Если ты поможешь мне, Маша, я буду век благодарен тебе.
— Я же обещала, — кивнула с горячностью девушка и, взяв в руки коробку и переставив ее под кровать, добавила. — Я все сделаю, Гриша, как ты просишь. Ведь я боюсь за тебя.
— Да, и запомни, никто не должен тебя видеть.
— Я понимаю.
Она повернулась к нему, Чемесов проворно заключил девушку в объятия и, уткнувшись лицом в ее мягкую волнистую чуть напудренную прическу, глухо сказал:
— Будь осторожна и бери все только перчатками.
— Да, я поняла.
— И еще. У тебя будет всего восемь дней, далее яд потеряет силу.
— Хорошо, — кивнула она. Она подняла на него глаза и, видя его напряженное лицо и мрачный взор, тихо добавила: — Я все сделаю, Гришенька, не волнуйся. А после уже ничто не помешает нам быть вместе, ведь так?
— Да, — кивнул он и как-то печально улыбнулся.
Она расцвела в ответ и приникла губами к его подбородку.
— Я хотела тебе открыться, Гриша.
— В чем же? — спросил напряженно он, все еще не в силах расслабиться от мысли, что подвергает эту наивную, юную пташку такой страшной опасности. Совесть, которая отчего-то проснулась в душе Григория в последние несколько дней, не давала спокойно воспринимать эту ситуацию.
— Я тяжела, — пролепетала Машенька так тихо, что он почти не расслышал. Чемесов тут же обхватил пальцами подбородок девушки, приподняв ее лицо. Вперив напряженный жесткий взор в ее глаза, он выдохнул:
— Ты ждешь дитя?
— Да, Гриша, уже два месяца…
— Машенька, красавица моя, как же так? — неприятно удивился молодой человек, опешив от слов девушки. Чемесов напрягся всем телом, осознавая, что эта связь, которая была задумана его покровителями с целью устранения Зубова, нынче еще осложнилась тягостью Озеровой. Тут же все существо Григория в негодовании возмутилось, он понимал, что не желает жениться на девушке. Ведь он и соблазнял ее только с определенной целью. Но его сердце отчего-то сильно застучало и затвердило, что Машенька далеко не безразлична ему, и что его долг как порядочного человека непременно взять ее замуж. Отметив на лице молодого человека сомнения, мрачность и напряженное размышление, девушка тихо спросила:
— Ты не рад?
Чемесов долго молчал, не зная, как ответить на этот вопрос, отчего-то ощущая в душе два противоречивых чувства. Он не был в восторге от ее теперешнего положения и признания, но в то же время осознавал, что ни девушка, ни ребенок не виноваты в настоящем положении вещей. И только он сам был повинен во всем. Он должен был сдерживать свои порывы и контролировать ситуацию, как от него требовала княгиня Д. Но он в последние месяцы так увлекся прелестницей Машенькой, что совсем забыл про осторожность и с каждой последующей неделей думал о задании как о некоем неприятном недоразумении, которое решится само собой. Но в прошлую неделю княгиня велела надавить на девушку, и по ее указке он так и сделал. И сейчас Маша была безмерно влюблена в него, в тягости, и в то же самое время он отдавал ее, словно на заклание, ордену, в котором состоял, и в котором княгиня Д. занимала ведущее место и требовала от него осуществления плана. И все эти гнетущие мысли в этот миг терзали, жгли и мучили молодого человека, он не знал, как все это разрешить наилучшим образом.