Георгий Димитров. Драматический портрет в красках эпохи
Датировка письма десятым мая добавляет сомнений. Накануне состояние Димитрова значительно ухудшилось, и именно десятого мая его перевели в больничное отделение санатория, где профессора Очкин и Бакулев сделали ему под местной анестезией пункцию и откачали из брюшной полости большой объём жидкости.
Весьма показательно, что ни на IV расширенном пленуме ЦК (11–12 июня), где Трайчо Костов был исключен и партии, ни на других собраниях того времени не цитировался и даже не упоминался столь важный документ. Кроме того, текст, изобилующий оскорбительными «аргументами», явно не соответствует стилю эпистолярного наследия Димитрова, для которого не характерна столь вульгарная лексика.
Добавим ещё одно наблюдение. При чтении той части письма, где рассказывается о ходе лечения, фальшь буквально бросается в глаза. Автор делится со своими коллегами в ЦК БКП такими, например, «откровениями»: «Что касается моего лечения, которое вас, несомненно, интересует, могу сообщить вам следующее: когда я приехал в Москву, оказалось, что я очень серьёзно заболел и что мой организм до такой степени истощён, что представляет собой просто развалину. Однако благодаря особенным и братским заботам Советского правительства и лично тов. Сталина были мобилизованы самые лучшие деятели прекрасной советской медицины, и у меня наступило, хотя и медленное, улучшение».
Ради полноты картины следует, однако, упомянуть, что Елена Димитрова отвергала версию о фальсификации письма. Она сообщила Бойко Димитрову, что в качестве сотрудницы ЦК БКП лично расшифровывала этот текст, закодированный специальным шифром Димитрова, поэтому убеждена в его аутентичности. Не вдаваясь в тонкости, укажем только, что этот довод не даёт стопроцентной уверенности в авторстве Димитрова, поскольку зашифровать его личным шифром могли что угодно.
«Письмо Димитрова», на котором имеется распоряжение «Размножить для членов Политбюро. 16.5.49 г. В. Червенков», на самом деле появилось в политическом обиходе только в конце 1949 года, когда под окнами военного суда экзальтированные толпы скандировали: «Смерть Трайчо Костову!»
Следствие по «делу Костова» проводилось по сценарию, многократно обкатанному в СССР в 1930-е годы. Болгарские, а потом и приглашённые советские следователи по особо важным делам (среди них был полковник Шварцман, пытавшийся арестовать Вылко Червенкова в 1938 году) сколотили «группу Трайчо Костова, связанную с английской разведкой», истязаниями добились самооговоров и признаний членов «группы». Ходом следствия дирижировала Москва. В Софию регулярно наезжали руководящие сотрудники МТБ СССР. Министр В. С. Абакумов 3 сентября доложил Сталину о переориентировке следствия на «югославское направление», и Шварцману были даны инструкции раскрыть «преступные связи группы Костова с кликой Тито».
Трайчо Костов мужественно держался до конца и не признал выдвинутых против него чудовищных обвинений. В ночь на 17 декабря 1949 года он был казнён. У виселицы, когда прокурор спросил его, хочет ли он что-то сказать, Костов ответил: «Скажите товарищам из Политбюро, что я ухожу невинным». Неизвестно, были ли переданы эти слова предавшим и пославшим его на смерть «товарищам».
Но всё это происходило уже без Димитрова…
На веранде для Георгия Михайловича было поставлено кресло; в погожие июньские дни он читал здесь газеты и тассовский бюллетень международной информации. Мир менялся стремительно, сообщения торопили друг на друга. В Вашингтоне подписан Северо-Атлантический пакт — на конференции в Лондоне учреждён Совет Европы — в Бонне принята конституция нового германского государства в результате слияния западных оккупационных зон — Джавахарлал Неру стал первым премьер-министром независимой Индии — в Китае близилась победа Красной армии в гражданской войне с Гоминьданом — сторонники мира провели первый конгресс… А ведь ко многим событиям, определявшим лицо мира в 1949 году, был причастен он, Димитров, — ещё в ту пору, когда эти события пребывали, так сказать, в зародыше.
Болгары, приезжавшие в Советский Союз по делам, непременно хотели навестить больного Димитрова, однако не всем и не всегда это удавалось. Несколько раз бывал в Барвихе Георгий Чанков, чтобы «осведомиться о состоянии здоровья Георгия Димитрова и согласовать с ним некоторые неотложные вопросы», как поясняет он в мемуарах. Среди записей Чанкова об этих встречах есть одно поразительное откровение
Димитрова: «Если со мной что-то случится, я не буду писать политическое завещание. Пусть вся моя жизнь послужит вам политическим завещанием». Ключевые слова здесь — «вся моя жизнь». Вся жизнь целиком, из плоти и крови, без прикрас и умолчаний [115].
Почти всё, что происходило в эти полгода, было для него последним; для иллюзий уже не осталось места.
Восемнадцатого июня наступил последний день рождения, шестьдесят седьмой. В болгарских газетах было опубликовано по этому случаю множество статей, воспоминаний и приветствий. В Барвихе Димитрова поздравили сотрудники посольства и приехавшие в Москву по делам службы соотечественники. Виновник торжества принимал гостей в своём номере на втором этаже. «Когда мы прибыли к товарищу Димитрову, он сидел возле стола с дымящейся трубкой в руке, — вспоминал посол Найден Николов. — Встретил нас весело и, несмотря на болезненное состояние, начал говорить с нами так бодро, что я скоро забыл о его тяжёлой болезни и о том, что визит к нему должен быть непродолжительным».
Посол, конечно, приукрасил свои впечатления. В тот день супруги Димитровы сфотографировались вдвоём. На снимке мы видим Георгия Михайловича в новом сером кителе, сидящим в кресле, и Розу Юльевну, которая стоит позади слева, чуть склонившись к нему. Несмотря на ретушь, видно, как исхудал и постарел Димитров, как поредели его волосы. Но главное, что притягивает внимание, — его глаза, полные муки, его взгляд, устремлённый куда-то далеко, в неведомую бесконечность…
Телеграмма болгарских студентов из Свердловска [116], полученная в санатории 18 июня в 9.50 утра, принесла дуновение новой жизни, которая набирала силу и обещала скорые перемены на родине. «Дорогой тов. Димитров! — говорилось в телеграмме. — Поздравляем Вас с днем рождения. Желаем Вам скорее выздороветь, вернуться на родину и с новыми силами продолжить дело построения социализма в нашей стране. Обещаем Вам отдать свои силы на овладение советской наукой, для того чтобы вместе с Вами работать за лучшую жизнь нашего народа».
Димитров использовал телеграмму как закладку, читая роман Бальзака «Отец Горио» (московское издание 1949 года). Там её впоследствии и обнаружили…
Трогательную телеграмму прислал Коларов: «Дорогой Георгий! Сегодня все мои мысли с тобой, мой самый сердечный и самый близкий товарищ, с которым я делил и самые большие радости, и самые тяжкие испытания, и смертельные опасности на пути борьбы нашей славной партии. Самое сильное лекарство против всякой болезни — это воля к жизни, дающая силу работать для счастья народа, величия Родины и осуществления идеала. А ты в наибольшей степени обладаешь такой волей».