Георгий Димитров. Драматический портрет в красках эпохи
В очередной раз наш герой обращался к Сталину за советом по кардинальной политической проблеме. Впервые это произошло в 1934 году, когда зарождалась мысль о формировании широких антифашистских и народных фронтов. Возможно даже, что пребывание в Барвихе напомнило ему о солнечном июле 1935 года, когда здесь же, под сенью могучих сосен, шлифовались формулировки его доклада на VII конгрессе, взорвавшего казённое бытие Коминтерна. Именно опираясь на идеи того доклада и последующий опыт народных фронтов, Димитров продумывал теперь концепцию народной демократии, фактически ориентированную не только на Болгарию, но и на другие страны Восточной Европы.
Приложенный к письму Сталину документ состоит из четырёх разделов: «Вопрос о характере государства народной демократии», «Народная демократия и вопрос о советском режиме», «Вопрос об основной задаче сегодняшнего этапа», «Об интернационализме». Копии документа Георгий Димитров направил В. М. Молотову и в ЦК Болгарской компартии.
Оригинальные идеи, представляющие собой квинтэссенцию многолетних размышлений Димитрова, содержатся в двух первых разделах. Государство народной демократии охарактеризовано следующими образом: оно представляет собой власть трудящихся — огромного большинства народа при руководящей роли рабочего класса; развивает сотрудничество и дружбу с СССР; принадлежит к демократическому, антиимпериалистическому лагерю; является государством переходного периода, призванным обеспечить развитие страны по пути к социализму. Во втором разделе подчёркивается, что «для нашей страны, как и для других стран народной демократии, открылась возможность осуществить переход от капитализма к социализму без создания советского режима, посредством режима народной демократии. <…> Воплощая господство трудящихся при руководстве рабочего класса (иначе говоря, коммунистической партии. — А.П.), режим народной демократии может и должен в данной исторической обстановке, как уже показал опыт, с успехом выполнять функции диктатуры пролетариата в деле ликвидации капиталистических элементов и организации социалистического хозяйства».
Как видно, первоначальный тезис Димитрова о возможности перехода к социализму «без прямой диктатуры рабочего класса» был им уточнён и заменён другим — о том, что режим народной демократии может и должен «выполнять функции диктатуры пролетариата». По всей видимости, это результат тщательного изучения работы В. И. Ленина «Государство и революция». Отдельное издание этой работы 1947 года с многочисленными пометами сохранилось в личной библиотеке Георгия Димитрова. В нём, например, отмечено то место, где Ленин цитирует Фридриха Энгельса: «Если что не подлежит никакому сомнению, так это то, что наша партия и рабочий класс могут прийти к господству только при такой политической форме, как демократическая республика. Эта последняя является даже специфической формой для диктатуры пролетариата, как показала уже Великая французская революция». Разумеется, не прошла мимо внимания Димитрова и формула самого Ленина: «Переход от капитализма к коммунизму, конечно, не может не дать громадного обилия и разнообразия политических форм, но сущность будет при этом неизбежно одна: диктатура пролетариата».
От Сталина, который проводил отпуск в Сочи, долго не было ответа, хотя письмо ему передали своевременно. Оставалось ждать.
Приехали Червенков и Чайков. Димитров засадил их в свою квартиру в Доме правительства — заканчивать доклады и проекты резолюций. Девятого ноября он перебрался из Барвихи в Мещерино. Состояние здоровья оставалось неустойчивым — температура прыгала, слабость не отпускала. «С моим лечением получилась большая неудача, — пожаловался Димитров Костову. — Надеюсь дней через десять более-менее восстановить работоспособность, чтобы выдержать напряжение по проведению съезда».
Перед возвращением домой он побывал у Суслова и позвонил Поскрёбышеву — напомнил о своем письме.
Перелёт в Софию занял двое суток: из-за непогоды пришлось сделать остановку на ночь в Бухаресте. Во Врану Димитровы приехали вечером 22 ноября.
По просьбе Димитрова Политбюро приняло решение о переносе дня открытия съезда на 18 декабря. Интенсивная работа над документами продолжалась, а вызова к Сталину всё не было.
Самолет из Москвы прилетел только 4 декабря, и 6 декабря Димитров, Костов и Червенков уже были на сталинской даче в Кунцеве. Там же присутствовала делегация Польской рабочей партии — Берут, Минц, Берман; они приехали в Москву посоветоваться по тем же вопросам, что и болгары. (Сталин «подарил» им разработку Димитрова, не спросив у автора согласия, и польские товарищи не преминули воспользоваться ею при подготовке объединительного съезда Рабочей и Социалистической партий.)
Трайчо Костов застенографировал подробные высказывания Сталина, сделанные им по ходу ужина. В них не было особенных откровений. На разные лады повторялся тезис о возможности перехода к социализму без советского режима, через народно-демократическую парламентскую форму. Но Сталин никак не хотел отбросить диктатуру, апология непримиримой классовой борьбы с неминуемым насилием была его коньком. «Там, где есть антагонистические классы, а у власти стоят рабочие и трудящиеся, нельзя без диктатуры, — упорно повторял он. — Но вы можете бить врагов на законном основании». В завершение темы сформулировал положение, прозвучавшее как непреложный закон исторического развития: «Народная демократия и советский режим — это две формы диктатуры пролетариата».
После этого началось то, что Димитров впоследствии назвал «крайне тяжёлой для нашей партии историей».
В дневнике этот эпизод изложен коротко. Сказано, что Сталин очень остро раскритиковал Трайчо Костова за то, что болгарские ведомства отказались предоставить советским представителям в Софии экономические данные, сославшись на недавно принятый закон о государственной тайне. «Именно с этого начался наш конфликт с Тито», — заявил Сталин и долго говорил о том, что между коммунистами должны быть отношения дружбы и сотрудничества, без лжи и высокомерия.
Димитров пришёл к выводу, что Сталин подозревает Костова в хитрости и обмане. Однако заключительные фразы дневниковой записи как будто не предвещают никаких потрясений: «Сидели до утра. Сталин был очень бодр и весел. Угощал гостей. Заводил патефон с разными пластинками. Сам много шутил и танцевал».
На следующий день делегация была в Кремле. «Сталин, Молотов, Берия, Маленков, Вознесенский, Булганин, Каганович, Косыгин», — перечисляет Димитров участников встречи. Позднее к ним присоединился Микоян. В тот день были приняты многие важные решения по экономическим и военным вопросам. О вчерашнем происшествии в записи ничего нет. На следующий день делегация улетела на родину.
Гроза как будто прошла. Костов выступил с самокритикой на заседании Политбюро, Политбюро приняло решение строго осудить его поступок и оповестить о нём членов ЦК, что и произошло на XVII пленуме ЦК. Никаких организационных выводов в его отношении не было сделано, и Димитров, судя по всему, не имел в виду обращаться к «случаю Костова» в дальнейшем. Пленум рассмотрел порядок работы партийного съезда, повестку дня, регламент, состав докладчиков. Трайчо Костов был утверждён, как и планировалось заранее, докладчиком по проекту программы партии.