Будни советского тыла. Жизнь и труд советских людей в годы Великой Отечественной Войны. 1941–1945

 
Черный день
Хотя в первые полтора месяца войны многие жители страны уже начали понимать, что дело плохо, у большинства еще была надежда на скорый перелом. Казалось, что Красная армия вот-вот остановит врага и погонит его в Европу, что отступление – это всего лишь временное недоразумение. Но в начале августа и до оптимистов стало постепенно доходить, что война развивается не так, как пелось в предвоенных песнях.
11 августа Николай Добротвор записал в своем дневнике: «…Почему немцы все же наступают? Где наша сила? Ведь Гитлер – мелюзга сволочная, но почему же за него умирают немцы?» По дороге домой профессор встретил писателя Н. И. Кочина, [20] который недоумевал: «В чем дело? Почему мы отступаем?» Недавно последний был в деревне, и там колхозники тоже поставили его в тупик своими вопросами: «Почему был лозунг бить врага на его территории, а он не осуществляется? Согласно марксизму немцы не должны идти против страны социализма, а почему идут и всячески издеваются над нами?» [21] Подобные вопросы в те дни, вероятно, задавали себе миллионы граждан.
Между тем сводки Совинформбюро, всячески скрывая общее положение дел, раздували мелкие подробности. В этом отношении характерно высказывание двух студентов во время очередной радиопередачи: «Ну, опять будут сообщать, что захватили 100 велосипедов». На это же обращал внимание и профессор Добротвор: «Наши информсводки почти не слушают. Они, надо сказать, возмутительно плохо составляются… Мы, положим, отдали Орел или Мариуполь, об этом больше ничего, а дальше описываются подробно действия какого-нибудь партизанского отряда (убили 2 немцев) и т. д.». [22]
Переломным днем в восприятии жителями Советского Союза войны, безусловно, стало 14 августа. Именно тогда вся страна вдруг узнала, что немцы заняли Смоленск. Это действительно был гром среди ясного неба. Пока бои шли «где-то там, на западе», а в сводках мелькали города, местонахождение которых многие могли представить с большим трудом, казалось, что все равно война еще далеко. Смоленск – это не просто название города, это слово означало многое. Во-первых, это уже больше 400 километров от границы, во-вторых, всего 360 километров до Москвы. И в-третьих, в отличие от всяких там Вильно, Гродно и Молодечно, Смоленск – это древний чисто русский город. В-четвертых, это означало, что положение на фронте гораздо хуже, чем в Первую мировую, когда немцы и близко не подошли к Смоленску.
В пружинном цехе завода «Красная Этна» коммунист Гагарин во время своего дежурства даже нарисовал на эту тему картину «Смоленск взят» и юмористически подписал: «Победа будет за нами…» Правда, парторганизация цеха юмор не оценила и сообщила о творчестве Гагарина в органы НКВД. Профессор Добротвор тоже был шокирован: «Черный день. Тяжелый траурный день. Сегодня сообщили по радио, что «на днях нами оставлен Смоленск». Что же это такое?.. Непонятны две вещи: почему такое лаконичное сообщение, да еще «на днях», как будто бы оставили не Смоленск, а какую-нибудь деревню Иваньково. Ведь так и Москву можно на днях оставить… Сдача Смоленска – факт исключительного значения. Я ни о чем не могу думать. Одна мысль – Смоленск. Почему? В чем дело? Все молчат, никто не разговаривает между собой. Все подавлены… И только изредка у кого-нибудь прорвется слово «Смоленск». [23]
Именно в этот момент, в середине августа 1941 года, многие отчетливо поняли, что крах советской власти близок. Никто не знал, чего хотят немцы после захвата Советского Союза, но все догадывались, что уж диктатуре-то большевиков точно придет конец. После этого начался стремительный рост антисоветских настроений, некоторые граждане даже не скрывали, что ждут прихода Гитлера с радостью. Углубление кризиса подтверждалось все большим наплывом в тыловые районы раненых, ухудшением ситуации с продовольствием и ростом цен, а также начавшимися бомбардировками городов, которые еще вчера казались недосягаемыми для вражеской авиации.
Партийные органы, как могли, пытались бороться с поступающими сигналами о тех или иных проявлениях антисоветских настроений. Так, выступая на очередном пленуме Горьковского обкома ВКП(б), секретарь по пропаганде И. М. Гурьев возмущался: «На пассажирских пароходах «Волгарь» и «Окарь» выступают со своими «номерами» слепые певцы. Они поют старые запрещенные песни, а один из них, «перестроившись» на новый лад, пел о войне. В этой песне он рассказывал о кровавой бойне, которая калечит молодых, цветущих людей, говорил о том, что этим людям не хочется воевать, оставлять свои семьи, детей, но их гонят на войну, пел о том, что семьи мобилизованных переживают голод и холод. Надо полагать, что на пароходах есть коммунисты, которые слушают эту контрреволюционную сволочь!» [24]
Распространению панических слухов способствовали эвакуированные, рассказывавшие об ужасах отступления и плохом состоянии Красной армии. Учитывая нехватку официальной информации, эти сведения часто ложились в основу слухов, преувеличивались и по-своему интерпретировались людьми.
Нередко эвакуированные становились жертвами своих правдивых рассказов. В одной из справок, составленной «компетентными органами», говорится: «…недавно органами НКВД арестованы некто Маклашева и Богданов, прибывшие в район в числе эвакуированных. Проживая в районе, они вели подрывную работу среди населения путем распространения ложных провокационных слухов, вызывая панические настроения среди населения. Они говорили, что Красная Армия голодает, Советский Союз погибнет в войне с Германией, что Совинформбюро неправильно сообщает о якобы чинимых немцами зверствах. Немцы – говорят они, вырезают только коммунистов». [25] И надо заметить, все это было близко к правде, поэтому власть так жестко и реагировала на подобные факты. Как говорится, на правду всегда обижаются.
В то же время сами эвакуированные часто вызывали неприязнь у местного, особенно сельского населения. Жены и родственники флотских и армейских офицеров, семьи чиновников, в отличие от колхозников, были хорошо материально обеспечены, носили модные платья и костюмы, от них пахло дорогими духами и импортным табаком. Вели они себя, подобно бывшим дворянам, надменно и высокомерно, на крестьянскую «челядь» смотрели свысока. И уж естественно, не хотели идти работать в колхоз.
Упоминавшийся выше секретарь обкома Гурьев жаловался в ЦК ВКП(б): «Эти семьи неработающих составляются из разных групп: часть жен начальствующего состава РККА и РКМФ, которые материально обеспечены, получая деньги за мужей по аттестатам; часть семей служащих, тоже материально обеспеченных, и есть такие, которые хотя и не обеспечены материально, но уклоняются от работы в колхозах под разными предлогами – «никогда не работал в сельском хозяйстве», «мне вреден физический труд», «дайте работу в учреждении» и т. д. Эта группа предпочитает работе хождение по учреждениям с требованиями обеспечить их питанием». [26]