Собор. Роман о петербургском зодчем

Метель кончилась. Умолкла песня.
Над конторским сараем, над всем строительством, надо всем Петербургом стояли в серебряно-черном небе огромные загадочные звезды. Над каждой звездой горел маленький венчик лучей, будто нимб, и от каждой звезды исходило холодное дыхание, и казалось – это они, звезды, заморозили, покрыли инеем, осыпали хрупким стеклянным снегом этот мир, и в их власти заморозить его еще сильнее, погрузить уже не в сон, а в смерть, но в их же власти и даровать миру чудо: пробудить весну, соединить холодные язычки огня в жаркое пламя утренней зари…
Огюст стоял, запрокинув голову, и смотрел на звезды не мигая, любуясь ими.
От стены конторки отделилась в это время одинокая фигура и приблизилась к архитектору.
– Идемте домой, Август Августович…
Он вздрогнул. Обернулся:
– А, Алеша… Да, да, идем. А ты что на улице сидел? Будто в конторе места мало? Замерз ведь…
– Да нет. Я у костра сидел. Песню слушал.
– И я слушал, – признался Огюст. – Хорошая песня.
Алексей встрепенулся. В темноте архитектор не видел его лица, но ему показалось, что на губах слуги появилась радостная, почти детская улыбка.
– Понравилось вам!.. А вы поняли слова-то?
– Понял.
– Вот потому, знать, и понравилась. Она ж в чем-то будто про вас, в чем-то про меня… Хорошие песни всегда такие. Коли веселые, то каждому человеку про его веселье напомнят, а коли грустные, каждому его лихо злое помянут.
– Что такое лихо? – спросил Огюст почему-то шепотом, будто поблизости кто-то спал.
Алексей развел руками и опять, кажется, улыбнулся:
– А кто ж его знает, что оно такое? Говорят, его, как лукавого, к ночи не поминать лучше…
 
IX
– Алеша, который теперь час?
– Девять скоро, Август Августович. Без десяти минут.
– Тьфу! Я же опоздал на службу… Ты не знаешь, Элиза еще не вставала?
– Полчаса как легла.
– Что?! Ты с ума сошел?! Что произошло, а? И почему ты торчишь около моей постели? И что… Ой! Что со мной?..
Он рванулся с постели, резко приподнял голову, и тотчас виски и затылок налились такой мучительной свинцовой болью, что на миг он перестал видеть, перед глазами заплясали лиловые и красные чертики. Потом туман рассеялся, и он увидел, как Алексей наклоняется над ним и опускает ему на лоб влажный компресс. От прикосновения холодного полотенца сразу сделалось легче, и тягостные впечатления вчерашнего дня всплыли в сознании остро и отчетливо, вызвав в душе глухой приступ отчаяния.
Он вспомнил весь вчерашний день почти до самого вечера… Почти…
В эти дни Огюст чаще всего брал с собою на строительство Алексея. Ему так было спокойнее, как в прежние времена, когда Алеша бывал для него толмачом. Верного слугу всегда можно было послать с поручением, попросить кому-то что-то растолковать подробнее, если, скажем, мастера (что они любили делать) притворялись, будто не понимают объяснений архитектора.
В тот день Монферран уже завершал утренний обход площадки и собирался ехать в чертежную, когда Алексей отыскал его и сообщил:
– Август Августович, вас спрашивают…
– Кто? – с досадой спросил архитектор. – Что ему надо?
– Не знаю, – немного растерянно ответил Алеша. – Господин какой-то… Приезжий, по-русски не разумеет. Вертелся, вертелся кругом строительства, к мастерам приставал. Ему меня кто-то и показал. Он меня цап за рукав. «Парле ву франсе?» – стало быть… Я ему: «Вуи»… А он: «Энвите, с ил ву пле, мсье Монферран!» Ну и понес дальше что-то, я уже не понял. Я ему: «Атанде, господин хороший, сейчас позову!» [36] Ну и за вами. Он там около лобановского особняка бродит. Лет ему этак за пятьдесят, а то под шестьдесят, кто его знает?
Огюст пожал плечами и направился вместе со слугой к восточной стороне площади, к высившимся среди разрытой земли и низких барачных построек стенам старого алтаря, за которыми весело желтели на фоне холодного безоблачного неба стены нового дворца.
Возле пандуса, кутаясь в широченную шубу, расхаживал среднего роста плотный мужчина. Всмотревшись издали, Огюст узнал его, и у него явилось мгновенное желание повернуться и бежать сломя голову прочь, но сознание подсказало, что это бесполезно…
– О Господи! Только этого мне сейчас и не хватало! – простонал архитектор чуть слышно, хватаясь невольно за Алешино плечо.
– Что с вами, Август Августович?! – ахнул парень. – Кто это такой?
– Дьявол! – воскликнул Огюст жалобно. – Матерь Божия, я погиб!
Между тем мужчина в широкой шубе заметил архитектора, заулыбался и, решительно шагая, пошел ему навстречу. Призвав все свое мужество, Огюст тоже улыбнулся, хотя ему впору было падать в обморок. Ибо к нему приближался с обычной своей любезнейшей улыбкой не кто иной, как мсье Пьер Шарло…
Полчаса спустя они вдвоем сидели в кондитерской на Невском проспекте и вели беседу, которую сторонний человек вполне мог бы принять, во всяком случае вначале, за беседу двух давно не видавшихся друзей.
– Мне стоило труда вас разыскать, мой мальчик, хотя вы и стали теперь здесь знамениты, – небрежно говорил мсье Пьер, двумя пальцами поднося ко рту маленькую фарфоровую чашечку и осторожно отпивая кофе. – Квартиру вы поменяли… Предчувствовали, что я приеду?
– Нет, – покачал головою Огюст. – Та квартира была маловата.
– Ну да, разумеется, вы же почти имеете семью, – мсье Пьер усмехнулся, и глаза его заблестели. – Однако вид у вас преуспевающий, не то что в Париже. Вы повзрослели немного, возмужали, хотя по-старому кажетесь куда моложе своих лет. Приятно видеть это, друг мой.
– С чем вы ко мне приехали, мсье Шарло? – спросил Монферран, все еще искусно скрывая свое нечеловеческое напряжение. – Не могли же вы проехать от Парижа до Петербурга ради того, чтобы сказать мне, что я хорошо выгляжу.
Достойный торговец рассмеялся:
– Само собою, я вовсе не так непрактичен. Нет, Огюст, как вы понимаете, я поведу речь о ваших обязанностях, о которых вы решили забыть.
Молодой человек с усилием перевел дыхание и заговорил вполголоса, ибо находящиеся в кондитерской случайные дневные посетители могли понимать по-французски.
– Послушайте, мсье, – проговорил Огюст, – я знаю: я виноват. Но согласитесь, подписание брачного соглашения и мое обручение с мадемуазель Люси были с моей стороны недобровольны. Вы меня к тому вынудили. И потом, освобожден из тюрьмы я был не вами, вы это знаете, так что если считать наше соглашение торгом, то платы я не получил… мне искренне хотелось исполнить свой долг, сдержать данное вам слово, но обстоятельства вынудили меня уехать из Парижа…