Милое дитя
– Ханна, что это с тобой? – спрашиваю я осторожно.
Проходит целая вечность, прежде чем Ханна переводит взгляд сначала на Йонатана, затем на меня.
– Рециркулятор сломался.
– Не волнуйся, папа наверняка скоро вернется. Он все починит, – говорю я.
Но я снова ошибаюсь. Никто не приходит.
Пятнадцать минут седьмого – шесть сорок пять – половина восьмого – почти восемь.
Нас одолевает усталость, клонит в сон. Йонатан уже зевает.
– Не волнуйтесь. – Я повторяю это снова и снова.
Воздуха как будто все меньше, граница между реальностью и фантазией стирается. Слышно, как движется стрелка на кухонных часах, словно бьется сердце, бьется громко и тяжело – громко и тяжело – громче и тяжелее. Теперь зевают и Йонатан, и Ханна, поначалу еще прикрываясь ладонью, затем широко разевая рот. У Йонатана уже закрыты глаза. Ханна взяла на колени Фройляйн Тинки и то и дело повторяет, что ей нечего бояться.
Я упираюсь ледяными руками в стол и поднимаюсь. Пошатываясь, пересекаю комнату, иду к входной двери, беспомощно дергаю ручку, пока силы не оставляют меня, и оседаю на пол.
– Я так устала, мама, – слышится тихий голос Ханны.
– Знаю, – отвечаю я так же тихо.
Берусь за дверную ручку, поднимаюсь на ноги, слабые и онемевшие от холода ноги, и возвращаюсь к столу, к детям. Смотрю на кухонные часы. Биение стрелки эхом разносится в голове. Начало девятого. Трогаю Йонатана за плечо, вставай, и слышу свой на удивление спокойный голос:
– Дети, пора спать.
Мы идем по коридору; впереди Ханна с Фройляйн Тинки в обнимку, мы с Йонатаном, держась за руки, следуем за ней. По очереди посещаем туалет, чистим зубы. Возможно, в последний раз. Я предлагаю детям этой ночью лечь со мной, на большой кровати.
– А можно Фройляйн Тинки с нами? – спрашивает Ханна.
Я улыбаюсь:
– Да, конечно.
Мы ложимся, вплотную друг к другу. Детям нельзя оставаться одним – это все, что я могу сделать для них, просто быть рядом в этот момент, и этого слишком мало. Я беззвучно плачу. У Йонатана при дыхании что-то хрипит в груди.
Ханна произносит шепотом:
– Мы наверняка проснемся завтра. Человек не может умереть вот так сразу, правильно, мама?
– Правильно, родная.
Я улыбаюсь и целую ее в холодный лоб. Не хочется спрашивать, с какого времени не работает вентиляция, когда Ханна перестала слышать гул системы. К тому же я слишком устала, чтобы много говорить.
– Я люблю тебя, мама, – произносит Ханна едва слышно. – И всегда-всегда буду любить.
И я:
– Я тебя тоже люблю. Доброй ночи.
* * *
Раскрываю глаза, хватаю ртом воздух. Я снова у себя в гостиной, сижу в своем кресле. В моей дрожащей руке письмо. Белый лист с обличающими буквами. ДЛЯ ЛЕНЫ.
Это невозможно.
В самом деле?
Ясмин
Я пересилила себя и позвонила Кирстен. Не прошло и получаса, как она стучит в дверь, в точности как я проинструктировала: три коротких и два длинных. Тук-тук-тук – тук – тук.
– Сама хотела заглянуть к тебе, – говорит Кирстен, заперев за собой дверь.
Я лишь киваю. Меня завораживает ее облик. Как хорошо она выглядит, загорелая… Задумываюсь: возможно, уезжала в отпуск. Уезжала в отпуск, пока я была в заточении.
– Просто нет слов.
Кирстен проводит рукой по моим светлым волосам, которые в момент нашей последней встречи были каштановыми. Сейчас темнеет каштановым лишь небольшой участок у самого их основания. Иногда в заточении я представляла, как мы снова увидимся. Только в моем воображении Кирстен говорила: «Как хорошо, что ты вернулась».
Мы устраиваемся на диване в гостиной.
– Вначале, когда ты пропала, я думала… – начинает Кирстен.
– Да, я знаю, – не даю я ей договорить.
Не хочу слышать, что мое исчезновение могло показать инсценированной драмой, чтобы привлечь ее внимание.
Пропасть на несколько дней, выключить телефон, поволнуйся, поищи меня, найди, привези обратно домой.
– Так это все правда? Все, что пишут в газетах?
Кирстен достает пачку сигарет и протягивает мне.
– Спасибо, но я отвыкла.
– Да уж, могла бы догадаться… Таких вещей там, конечно, не было.
– Нет, ничего такого там не было.
Начинаю грызть ноготь на большом пальце. Дурная привычка, с которой я вообще-то тоже распрощалась.
– Ну а остальное? Все вот это, о чем пишут?
Кирстен щелкает зажигалкой. Наклоняется к журнальному столику за пепельницей и пододвигает ее к себе.
– Ты о том, что мы ели из собачьих мисок и сидели на привязи? Нет, у нас была посуда.
Проходит несколько секунд, прежде чем Кирстен решается хмыкнуть. В газетах много чего писали эти дни; что-то соответствует действительности, но и притянутого за уши немало. Порой мне даже хочется пересилить себя и дать интервью, чтобы расставить всё по местам. Но меня пугают излишние вопросы; страшно, что какой-нибудь изворотливый, чересчур амбициозный репортер попытается копнуть глубже, разузнать больше. Я к этому не готова, пусть это и будет означать, что несчастная женщина из хижины ела из собачьей миски.
Показываю Кирстен письмо.
– Нашла сегодня среди почты.
Кирстен разглядывает листок, гораздо дольше, чем это необходимо, чтобы прочесть два слова. Когда же она снова поднимает на меня взгляд, я вижу в ее глазах тень сомнения.
– Наверняка какой-нибудь придурок следил за сводками в газетах и теперь хочет нагнать на тебя страху. Такое бывает сплошь и рядом. – Она склоняет голову набок и испытующе смотрит на меня. – Или кто, по-твоему, мог это написать?
Я продолжаю грызть ноготь.
– Тот, кто похитил тебя? Ясси, он мертв. Ты его убила.
– Знаю, но…
Кирстен недоуменно качает головой.
– Тогда что? Просто скажи.
Я делаю глубокий вдох.
– Дети.
– Что?
– У детей есть причины, чтобы злиться на меня.
У Кирстен расширяются глаза, буквально вылезают из орбит. Так выглядит человек, когда наблюдает нечто безумное.
– Дети?.. Ясси, что ты такое говоришь?
Мне следует рассмеяться и как-то обыграть это свое дурацкое откровение. Вместо этого я берусь за подлокотник и пытаюсь подняться. Тщетно. Боль.
– Есть кое-что еще, – говорю я сипло. – В спальне, в комоде, второй ящик, завернуто в носок.