Тридцать дней до развода
Но снова пахнуло нежным теплом, и я завертел башкой, как старый охотничий пес, услышавший звук утиного манка. Где? Где?
Опять показалось?
Чувствуя себя полным идиотом, шагнул вперед, потом в сторону — и почуял, что аромат стелется вдоль стены. Потащился и я. Главное, чтобы никто не спросил, что я делаю. И чтобы путь мой не закончился в женском туалете. Но запах становился отчетливее — и вел как раз в кафетерий. Что ж, притворюсь, что я все-таки за кофе.
— Нет, Ал, прости! Ты понимаешь: кто раньше предложил, у того и преимущество. Да, и тебе удачи!
Тройной удар сразил меня насмерть: эпицентр теплого аромата, Дашин голос и имя почти бывшей жены, так небрежно слетевшее с ее губ.
Ох.
Она развернулась, убирая телефон в сумку, и заметила меня.
— Ох! — повторила за моим внутренним голосом. — Богдан? Что ты здесь делаешь?
— А ты?.. — оторопело спросил я. — В смысле нет, не это. О чем ты говорила с Аллой?
Глава Ветер перемен— Да неважно… — отмахиваюсь.
Потому что и правда — неважно.
Алла, Светка, Валентин, тридцать дней до развода, трудовая книжка, которую я забыла забрать, недостаток кофе в крови, недостаток крови в кофе, вечная грязь родного города, обсчитавший таксист, натирающие туфли.
Все неважно.
Важно только, что вот он — стоит передо мной, и ослепляющий свет прожекторов, закрепленных где-то в вышине, обтекает его крепкую фигуру, обливает ее золотым, почти солнечным светом. Под рубашкой крепкие плечи — я еще помню, как гладила их и чувствовала жар под тканью, жар под кожей. Закатанные по привычке рукава — и темные волоски на них, о которые хочется потереться щекой, как кошка. Строгие джинсы, которые вчера не могли скрыть, как он меня хочет.
Взгляд. Прозрачно-светлых глаз, оттенок которых так и не могу уловить. То ли в июньскую зелень, то ли в отсветы апрельского неба, то ли в грозу. Майскую.
Хмурится, ерошит темные волосы, пропуская их сквозь пальцы, — и мне так бешено хочется сделать это самой, что я чуть не забываю, что собиралась сказать.
Что все неважно.
Потому что я хочу попросить его…
— Богдан… — И губы сами складываются в улыбку, выговаривая его имя. Как в седьмом классе млеешь от сладкого ужаса, записывая свое имя рядом с фамилией того, кто нравится. А сейчас даже просто произнести его имя — уже праздник.
— Даш-ш-ша… — Он шагает ко мне, нагло пристраиваясь в очередь к кофейному окошку, как будто так и надо. Но в голосе шипит раздражение.
— Послушай… — Я мнусь, оглядываясь по сторонам. Очередь равнодушна, но это только до первых слов, которые выдадут мои намерения. И потому я осторожна, как ниндзя на минном поле. — Ты зря это… Нам не надо…
Он рядом, рядом, рядом. Я вдыхаю его запах, переступаю с ноги на ногу и почти незаметно касаюсь рукой его предплечья. Вздрагиваем оба. Смотрим друг на друга стремительно расширившимися зрачками.
Не знаю, как он, а я только силой воли, выработанной за полжизни на диетах, удерживаюсь от того, чтобы повиснуть у него на шее и целоваться до одурения.
— Что… — Голос Богдана резко хрипнет, но он откашливается и продолжает резко и зло: — Встречаться с тобой тоже нельзя? Весь месяц?
Да тише ты! Люди кругом!
— Не стоит, — киваю.
— Зато с моей женой дела у тебя какие-то дела?
Так вот что его злит.
— Никаких дел, она предлагала работу, я отказалась!
— Еще бы ты согласилась… — мрачно говорит Богдан.
— Это была бы идеальная работа для меня… — грустно вздыхаю.
Потому что Алла и вправду занимается ровно тем, на чем я в Москве собаку съела, и, судя по ее портфолио, куда более породистую, чем она.
Если бы я задумалась, то сама бы занялась чем-то подобным. Последние тренды, вечная классика, сочетания цветов и фактур, цветотипы, личный стиль — все это воздух, которым я дышала три года. Я могла бы подобрать гардероб по запросу женщине с любым бюджетом, даже учитывая, что в местных бутиках коллекции прошлого года.
Но подчиняться или, того хуже, конкурировать с женщиной, муж которой сейчас смотрит на меня сверкающими яростью глазами, в то время как его рука уже обняла меня и поглаживает успокаивающе по спине… Ну, так себе идея, честно.
— Прости, Даш, — вдруг покаянно говорит Богдан. — Ты права. Если бы не я, у вас мог бы получиться прекрасный рабочий дуэт. Алка в организаторских вопросах хороша, а ты бы занималась творчеством.
— Богдан… — Он почему-то чертовски меня растрогал этой капитуляцией.
— Ваш кофе, молодые люди!
Мы оба очнулись, будто ото сна, разбуженные вмешательством продавщицы. Только отойдя со стаканчиком к скамейкам у панорамных окон, я сообразила, что мы не заказывали никакого кофе. Засмотрелись друг на друга.
Спасибо доброй женщине за спасение.
Но с этим и правда надо что-то делать.
— Послушай, Даш, мы все-таки взрослые люди, — начал Богдан.
Не знаю, что он хотел мне сказать.
Что мы можем держать себя в руках? Что имеем право иногда этого не делать?
Что нам должно быть наплевать, кто о чем подумает?
— Богдан, послушай и ты, — твердо сказала я. — Это все было… как затмение. Как ветер. Ветер перемен.
Я подняла на него глаза — и снова пожалела, потому что тем ветром мгновенно выдуло все мысли. Вот зачем у него такая темная щетина растет аккуратно, как по линейке, вырисовывая острый угол на челюсти. И это не работа стилиста, я же вижу.
Она мягкая или колючая? Что будет, если я дотронусь кончиками пальцев? Больше ничего…
— Ветер перемен… — выдыхает Богдан, глядя на меня потемневшим взглядом. — Как ты точно. Все так.
— Весной много у кого сносит голову, — говорю я, с трудом вспоминая заготовленные слова. Сейчас они не имеют никакого смысла, но я потом себя за них поблагодарю. — Это не повод рушить то, что строилось годами.
— Я уже все решил, Даш, — говорит он в то же мгновение, как я заканчиваю свою речь. Словно только терпеливо ждал финала, не вслушиваясь.
— Я тоже, — вздыхаю я. — Я сделала неправильную вещь, и ты сделал неправильную вещь. Твоя жена вовсе не хотела разводиться с тобой. Я не хочу быть причиной разрушения семьи. Только не я! Прости!
— Что именно простить? — медленно говорит он, и глаза его покрываются корочкой льда. Теперь они совершенно точно голубые, как арктические ледники.
А мне страшно.
— Давай… вообще не будем. Ничего. Никогда… — Мне так страшно, что я даже не могу это произнести.