Контрразведчик

– Узнаете?
– Пули от револьвера Нагана.
– Верно.
Пули были очень характерные, с ровным тупым концом. Пистолетные были с округлым носиком.
– Эти пули извлечены из вашего тела хирургом во время операции.
– Не могу знать.
– А как же, вы же без сознания были из-за ранений, из-за наркоза. Но вот странность. В вас стрелял сосед Василий из дробовика. И если бы хирург извлек дробь, картечь, пулю – я бы не удивился. Как вы объясните?
– Даже предположить не могу. Может, Василий снарядил их в охотничий патрон? Туда при желании хоть рубленые гвозди определить можно.
– Верно. Я бы не поверил, но свидетелей много, как в вас сосед выстрелил.
– Что с ним?
– За попытку убийства сотрудника правоохранительных органов сидит в следственном изоляторе. Дело-то простое, все на виду. Пьянство до беспамятства, как итог – стрельба по людям. Впереди суд, срок. Выздоравливайте, сотрудники желают вам быстрейшего выздоровления. Всего хорошего!
Кое-что начало проясняться, но уж больно фантастически все. Как он сюда угодил? Впрочем, после смерти отца и прочтения его записей удивление не было таким сильным.
Через несколько дней, когда окреп, попросил мед-сестричку помочь ему встать.
– Хочу в окно посмотреть.
– А сил хватит? Кабы хуже не было.
– Дойду, вы не беспокойтесь.
Опираясь на ее плечо, доковылял. На улицах снег, что ожидаемо. Но дома старые видны, что были на его памяти напротив Обуховской больницы. Только вдали что-то непонятное, высокое.
– Это что?
И пальцем показал. Пальцем тыкать нехорошо. Но Матвей помнил, что он вроде как из пролетариев, а не дворянин, простительно.
– Здание Лахта-центра, принадлежит Газпрому.
Что такое этот Газпром, Матвей не знал, но спрашивать не стал, постеснялся. Еще подумает медсестра, что он совсем дремучий, деревенщина неотесанная.
Когда оставался один в палате, старался припомнить все, написанное отцом. К сожалению, там все больше про политические события – кто правил, какие события в стране происходили – репрессии 1937 года, Вторая мировая война, двадцатый съезд партии, потом «демократизация», падение большевистской власти. А как реально народу живется, как изменился родной и любимый город – ни словечка. Отца можно понять – о сыне беспокоился, чтобы ошибок не допустил, не примкнул к троцкистам, да много от чего предостерегал. А Матвей не дожил до тех описанных событий. Отец перенесся в девятнадцатый век, а он из двадцатого в двадцать первый. Полная фантасмагория и бред! Никому нельзя говорить, иначе сочтут сумасшедшим. И Матвей молчал. Когда окреп немного, стал выбираться в коридор, общался с пациентами, в основном слушал. Телевизор в холле стоял. Для него – чудо, для остальных – вполне привычная вещь. А еще интересны были телефоны. Судя по тому, как ловко щелкали кнопками дети, сложного ничего не было. Это в его бытность телефоны были с проводами, из черного эбонита, тяжелые.
Настал день, когда его выписали. Приехали люди, называвшие себя его родителями, привезли одежду, пришедшуюся впору. Ехали на машине. Матвей жадно смотрел в окно – насколько изменился город, читал вывески, смотрел, как одеты. Машин на улице много, а лошадей нет вообще. Машины красивые и моторы не шумят, не чадят. А как подъехали, с Матвеем случился шок. Фурштатская улица, второй подъезд, третий этаж. Квартира, которую приобрел отец перед свадьбой и в которой несколько лет жил Матвей. Позже родители и жена проживали на даче в Ольгино.
– Сынок, с тобой все хорошо? – спросил «отец».
– Не приставай, видишь – для него трогательный момент. Можно сказать, заново родился, после ранения в себя прийти должен.
Матвей поднимался по лестнице медленно. Узнавал выщербинки на лестнице. Поприбавилось их, все же городу пришлось пережить блокаду. «Отец» дверь в квартиру открыл. Вошел Матвей и замер. Планировка не изменилась, а все убранство другое, от штор до дивана. Прошел в свою спальню. Перед окном стоит бюро, которое еще он покупал. Насколько он заметил, единственная вещь из его прошлого. Погладил ладонью, как будто приветствовал старого друга. Придется научиться жить в этом времени. Как-то же привык его отец, Павел? Чем он хуже? И в Ольгино надо съездить. Дачу проведать – уцелела ли? Могилу отца посетить. Сердце закололо. Мама наверняка умерла, и Сашенька должна была похоронить ее рядом с папой. Про судьбу Сашеньки даже думать не хотелось. Одни горестные воспоминания.
Шкаф распахнул, мундир свой увидел, какие носят в Следственном комитете. Он, конечно, здешних университетов не кончал. Но опыт есть, осилит. Как говорится, не боги горшки обжигают! Нужно быть достойным своего родителя.