В бой идут...

Кровь кинулась мне в голову. Ночь, озеро, полоска пляжа, красивая женщина, положив голову мне на плечо, говорит: «Make love»… Неужели? В голове всплыла строчка из дурацкой песни: «Я понял это намек, я все ловлю на лету…» [127]. В конце концов, зря нам, что ли, молодость вернули? Обняв Светлану, я потянулся к ее губам… И не попал.
Меня всегда удивляло, у женщин анатомия, что ли меняется в такие моменты? Вот как они умудряются так деликатно выворачиваться из объятий? С какой-то змеиной грацией, наплевав на все особенности строения костей и мышц. Секунды не прошло а Светлана уже сидит рядом на пионерской дистанции. Злая и красивая.
— Блин, Мить, ну нельзя же так! Почему вы, мужики, все всегда испортить умудряетесь? Вы что, принципиально гайды не читаете?
— Свет, ты чего? Ты о чем? Что вообще происходит…
— Митя. Прошу. Выйди. И. Посмотри. Гайды. Сейчас.
 
Прочитав гайды, я реально покраснел. Хорошо, что ночь была. Оказывается, хотя игра и 18+, любовные утехи и все такое прочее доступны только обладателям полных аккаунтов. Работягам просто тупо нижнее белье снять не дадут, не говоря уже про всякую физиологию. Один из самых мощных стимулов доплаты до полного аккаунта, между прочим, если верить многочисленным маркетинговым исследованиям.
Мда… Повел я себя, мягко говоря, как полный идиот. Господи, да я, за давностью лет, похоже, уже и забыл какого это, оказаться в такой ситуации. Сидел себе, красный, освещая ушами половину берега, и тупо молчал, не зная, что делать.
Света вдруг прыснула, а потом и засмеялась:
— Митя, у тебя сейчас такое лицо… Ну почему вы, мужики, до старости дети? За что вам такое счастье? Давай уж лучше стихи друг другу читать, раз уж разработчики игры нас в пионерлагерь отправили. Мне понравилось, как ты Заболоцкого декламировал.
Я не выдержал, и тоже засмеялся.
— А давай.
— Знаешь, что у меня любимое у Заболоцкого?
— «Хорошая девочка Лида»? Что-то я себя совсем Шуриком чувствую [128].
— Нет, «Лида» это Ярослав Смеляков, — улыбнулась Светлана. — А у Заболоцкого я люблю заюзанные по всем каналам «Облетают последние маки».
 
 
 
Жизнь растений теперь затаилась
 
В этих странных обрубках ветвей,
 
Ну, а что же с тобой приключилось,
 
Что с душой приключилось твоей?
 
 
 
Как посмел ты красавицу эту,
 
Драгоценную душу твою,
 
Отпустить, чтоб скиталась по свету,
 
Чтоб погибла в далеком краю?
 
 
 
Пусть непрочны домашние стены,
 
Пусть дорога уводит во тьму, —
 
Нет на свете печальней измены,
 
Чем измена себе самому. [129]
 
 
— Нет, — не согласился я, — про душу у него самое крутое другое стихотворение. Помнишь, даже песня у «Круиза» была?
 
 
 
Не позволяй душе лениться!
 
Чтоб в ступе воду не толочь,
 
Душа обязана трудиться
 
И день и ночь, и день и ночь!
 
 
 
Не разрешай ей спать в постели
 
При свете утренней звезды,
 
Держи лентяйку в черном теле
 
И не снимай с нее узды!
 
 
 
Коль дать ей вздумаешь поблажку,
 
Освобождая от работ,
 
Она последнюю рубашку
 
С тебя без жалости сорвет.
 
 
— Всю жизнь я по этому стихотворению живу, — отозвалась Светлана. — Только так. Только так, и никак иначе. Знаешь, когда я это поняла? Не когда мы под эту песню в пионерлагере плясали. Много позже, уже после Никиты. Это муж мой. Он очень хороший мужик был, поумнее меня и много сильнее. Русский богатырь такой, Добрыня. Господи, как я радовалась, что по себе деревце нашла. Таким как я, всегда очень непросто было мужика вровень себе найти, не сочти за бахвальство. А потом он как-то незаметно решил, что бога за бороду взял, и расслабился. Позволил душе лениться. Ну и плохо все кончилось, в общем. Это же 90-е были. Вот после этого я полной ложкой нахлебалась. От души накормили. Но зато урок навсегда выучила. Не дозволяй душе лениться.
Повисло молчание. Чтобы снять неловкость, я спросил:
— Свет, утоли любопытство. Не обижайся, но ты не производишь впечатления тургеневской барышни. Опять же, образование у тебя техническое, ты говорила. Откуда у тебя столько стихов в голове?
Светка захихикала и опять придвинулась поближе:
— Это еще на втором курсе было, в общаге. Был у меня ухажер, причем не наш, из Политеха, а университетский, с английской филологии. Тогда в Томске всего один университет был. Хоть и филолог, но красивый был парень, видный. Ты не представляешь, какой лютой ненавистью меня тогда ненавидели все томские филологини! У них же всегда с мальчиками было не то что плохо, а вообще никак… А тут в кои веки что-то приличное объявилось и сразу на сторону ушло. В общем, ничего у нас с ним не сложилось, но на стихи он меня подсадил плотно. На всю жизнь. Ну что, продолжим наш поэтический вечер?
И мы продолжили: с Заболоцкого перешли на обэриутов, потом неожиданно перепрыгнули на шестидесятников: Рождественского и Вознесенского, Евтушенку мы оба не любили. Потом Светка отбежала в Серебряный век и бомбардировала меня всякими надсонами и гумилевыми, я же из вредности отбивался советской официальной довоенной поэзией.
— А вот помнишь у Гумилева, «Мои читатели»? Там ведь все реальные люди упомянуты:
 
 
 
Старый бродяга в Аддис-Абебе,
 
Покоривший многие племена,
 
Прислал ко мне черного копьеносца
 
С приветом, составленным из моих стихов.
 
Лейтенант, водивший канонерки
 
Под огнем неприятельских батарей,
 
Целую ночь над южным морем
 
Читал мне на память мои стихи.
 
Человек, среди толпы народа
 
Застреливший императорского посла,
 
Подошел пожать мне руку,
 
Поблагодарить за мои стихи.
 
 
— Ну, это прием весьма расхожий, — парировал я, — сравни у того Симонова:
 
 
 
Всю жизнь любил он рисовать войну.
 
Беззвездной ночью наскочив на мину,
 
Он вместе с кораблем пошел ко дну,
 
Не дописав последнюю картину.
 
 
 
Всю жизнь лечиться люди шли к нему,
 
Всю жизнь он смерть преследовал жестоко
 
И умер, сам привив себе чуму,
 
Последний опыт кончив раньше срока.
 
 
 
Всю жизнь привык он пробовать сердца.
 
Начав еще мальчишкою с "ньюпора",
 
Он в сорок лет разбился, до конца
 
Не испытав последнего мотора.
 
 
 
Никак не можем помириться с тем…
 
 
И тут меня осенило, я захлопнул пасть и замолчал, лихорадочно пытаясь не потерять мысль.