Через пять лет
– Отруби с изюмом и половинка банана? – Дэвид протягивает мне глубокую тарелку.
– Не-а. Сегодня великий день, значит, мне полагается бейгл с треской. Сам знаешь. Только так.
Еще до звонка из «Уочтелла» я, бывало, заглядывала в ресторанчик «У Сарджа», что на Третьей авеню. Салат с треской в бублике-бейгле у них вкуснее, чем в центре, в закусочной «У Каца», а очереди меньше: даже когда в ресторанчик набивается народ, ждать приходится не более четырех с половиной минут. Работают они просто молниеносно.
– Жвачку взяла? – спрашивает Дэвид, присаживаясь рядом.
Я киваю, закрываю глаза и отпиваю кофе. Рот наполняется сладостью, по телу разливается блаженное тепло.
– Что-то ты не торопишься, – замечаю я.
И вдруг меня осеняет: да ведь он давным-давно должен был уйти! Он работает так же, как и фондовые биржи. Неужели, изумляюсь я, он отпросился на целый день? Может, он до сих пор не купил мне кольцо?
– Подумал, надо бы тебя проводить. – Дэвид бросает мимолетный взгляд на часы. «Эппл», мой подарок на вторую годовщину нашего знакомства, которую мы отметили четыре месяца назад. – Однако я действительно засиделся. Решил забежать на тренировку перед работой.
Тренировка, скажет тоже. Дэвид совершенно не спортивный тип. У него абонемент в фитнес-клуб «Эквинокс», но я подозреваю, что за два с половиной года он появлялся там от силы два раза. Он от природы худой как жердь и порой бегает по выходным. И значит, этот его абонемент – выброшенные на ветер деньги. А из-за бессмысленных трат мы обычно ругаемся до хрипоты, поэтому сегодня я прикусываю язык. Не хочу портить этот день. Особенно его начало.
– Конечно, конечно, – соглашаюсь я. – А мне пора собираться.
– Но время есть…
Дэвид обнимает меня, скользит рукой за ворот халата. Я вздыхаю и начинаю отсчет: раз, два, три, четыре…
– Боюсь, так ты неминуемо опоздаешь, – осаживаю его я. – Да и мне надо сосредоточиться.
Он покорно кивает и целует меня.
– Что ж, наверстаем ночью.
– Ловлю на слове.
Я игриво щиплю его за руку.
На прикроватной тумбочке в спальне, на подставке, оживает мобильник, и я спешу на его зов. На экране появляется белокурая голубоглазая богиня-шикса с высунутым языком. Белла. Вот так сюрприз. Если моя лучшая подруга ни свет ни заря на ногах, значит, она еще не ложилась. Обычно она просыпается только к обеду.
– Утро доброе! – усмехаюсь я. – Ты где? Не в Нью-Йорке?
Она зевает. Мое воображение услужливо рисует берег океана, террасу и растянувшуюся в шезлонге Беллу в шелковом, водопадом струящемся кимоно.
– Не, в Париже.
Ну теперь понятно, почему она в состоянии общаться в такую рань.
– А мне казалось, ты улетаешь сегодня вечером…
Я проверяю ее рейс на телефоне: «Американские авиалинии», рейс 57. Вылет из аэропорта Ньюарка в 18:40.
– Решила вылететь пораньше. Папуле приспичило во что бы то ни стало поужинать со мной сегодня. И перемыть мамуле косточки. – Белла замолкает, чихает и продолжает щебетать: – А у вас какие планы?
Неужели она все знает? Наверняка Дэвид ей проболтался. Они с ней два сапога пара: как и Дэвид, Белла язык за зубами держать не умеет. А уж тем более – хранить от меня тайны.
– Сегодня меня ждут великие дела, а вечером – званый ужин.
– Ага, верно. Ужин, – хихикает Белла.
Да, она все знает.
Я переключаю телефон на громкую связь и встряхиваю волосами. На то, чтобы их высушить, потребуется семь минут. Я смотрю на часы. 8:57. Времени – уйма. Собеседование назначено на одиннадцать.
– У меня руки так и чесались позвонить тебе три часа назад.
– Ох, ну это уж чересчур.
– Да ладно, ты все равно бы ответила. Ты же чокнутая.
Ну да, я не отключаю телефон даже ночью.
С Беллой мы дружны с самого детства. Я благовоспитанная еврейская девочка из Мейн-Лайна, аристократического пригорода Филадельфии. И Белла – франко-итальянская принцесса, чьи родители с такой помпой отметили ее тринадцатилетие, что посрамили все проходившие по соседству бар-мицвы. Белла капризная и избалованная. Живая как ртуть. Волшебно прекрасная. Не то что я. Она околдовывает всех, кто оказывается рядом. В нее нельзя не влюбиться: с такой легкостью она дарует свою любовь. И в то же время Белла хрупка и ранима. И под ее нежной кожей бьется столь пылкое сердце, что за него становится страшно – не дай бог оно разобьется.
Банковский счет ее родителей неисчерпаем и всегда под рукой, чего, к сожалению, не скажешь о самих родителях. У них никогда нет времени на дочь. Они никогда не уделяют ей должного внимания. Можно сказать, Белла выросла в моем доме. И мы стали с ней не разлей вода.
– Белль, мне пора уходить. У меня собеседование.
– Точно! В какой-то там почте…
– В «Уочтелле».
– Что наденешь?
– Наверное, черный костюм. Как обычно.
Я мысленно перебираю свой гардероб. Хотя кого я обманываю – я выбрала этот костюм сразу после звонка рекрутера.
– Потрясно, – пренебрежительно фыркает Белла, и я представляю, как она брезгливо морщится, словно в ее крошечный нос-кнопку ударила вонь протухшей рыбы.
– Когда вернешься? – спрашиваю я.
– Думаю, во вторник. Не знаю пока. Если встречусь с Реналдо, махну с ним на Ривьеру на несколько дней. Ты не поверишь, но зимой там так здорово. Вокруг ни души. Все побережье в твоем распоряжении.
Реналдо. Это еще кто? Похоже, он был у нее до пианиста Франческо, но после режиссера Маркуса. Белла постоянно влюблена, постоянно. Но все ее романы, такие глубокие и волнующие, длятся не более пары месяцев. Не помню, был ли у нее хоть когда-нибудь настоящий «друг сердца». Если только в колледже… Да, кстати, а что стряслось с Жаком?
– Повеселись там хорошенько, – напутствую ее я. – Напиши, когда прилетишь, и сбрось фотки, особенно этого твоего Реналдо. Ты же знаешь, я на твоих парней досье собираю.
– Как скажешь, мамочка, – паясничает Белла.
– Люблю тебя.
– А я тебя больше.
Высушив волосы феном, я распускаю их, беру утюжок-выпрямитель и провожу им от корней до кончиков, чтобы не выглядеть курчавым барашком. Вдеваю в уши бриллиантовые сережки-гвоздики и защелкиваю на запястье любимые часы «Мовадо». Сережки мне подарили родители в честь окончания колледжа, а часы – Дэвид на прошлогоднюю Хануку. Черный костюм, вычищенный и выглаженный, висит на дверце встроенного шкафа. Под него, чтобы потрафить Белле, я надеваю красно-белую блузку с оборками. Вдыхаю, так сказать, искру жизни.
Возвращаюсь на кухню и кружусь перед Дэвидом. Дэвид как сидел в пижаме, так и сидит. Неужели он и впрямь взял выходной на целый день?