Таинственная сила

– Потерь нет? – крикнул Гертон, когда Филипп и Гютри были уже на близком расстоянии.
– Нет… У одного негра только что-то повреждено в плече.
Мюриэль бессознательно обратилась к Маранжу, которого она выделяла за его характер и добросердечность.
– Много их было? – осведомилась она. Но ответ дал Гютри.
– Штук шестьдесят напали с фронта… Десяток подобрались с тыла, обойдя кустарником. Если это всё племя, наша победа почти обеспечена.
– Это не все, – объявил Курам.
– Он прав, – подтвердил Филипп. – Голоса были слышны и за ними. Но когда атака оказалась неудачной, резерв решил не выступать.
– Сколько же, как ты полагаешь, у них воинов? – спросил Айронкестль старого негра.
– По крайней мере десять столько раз, сколько пальцев на руке, да два раза столько, – ответил Курам.
– Сто пятьдесят…. Они не смогут овладеть нашим станом силой.
– Они и пытаться не будут, – заметил Курам, – и не станут нападать гуртом, пока не заманят нас в ловушку… Теперь они знакомы с вашим оружием. И знают также, что стрелы бессильны против желтых плащей.
– А ты не думаешь, что они откажутся от преследования?
– Как свет над лесом, так они будут вокруг нас. Айронкестль опустил голову и задумался.
– Мы не сможем приготовиться к отъезду в один день, – вмешался Маранж, беспокоившийся за Мюриэль.
– Наверняка, – подтвердил Гертон. – Только и для нас, и для скота требуется вода и припасы.
– Не думаю, что они нападут на нас опять по дороге к водопою, – заметил Сидней.
– Нет, господин, – подтвердил Курам… – Ни сегодня, ни завтра они не нападут. Они подождут, когда мы тронемся в путь… Скот может спокойно пастись под защитой ружей.
Путешественники почувствовали, как над ними нависла грозная неизвестность. Леса, пустыни, океаны пролегли между ними и их родиной; а здесь, под боком, – неведомый враг, человек-зверь, нисколько не изменившийся за сотни веков. Могущество этого врага, такого забавного, плохо вооруженного и тем не менее наводящего страх, в его численности, изворотливости и упорстве. Несмотря на ружья, доспехи, пулемет, путешественники были в их власти.
– Как раненые? – осведомился Маранж. Гертон указал на небольшую палатку:
– Вон там они… Человек пришел в себя, но чрезвычайно слаб. Горилла все еще без сознания.
Внимание устремилось на пленных. Ни один не был ранен опасно. С широкими лицами, размалеванными суриком, свирепыми глазами, они производили двойственное и жуткое впечатление.
– Я нахожу, что они безобразнее горилл, – сказал Гютри. – Это какая-то помесь гиены и носорога!
– А меня не столько поражает их безобразие, как выражение лица, заметил Гертон. – Как будто людское, но такое, как у отбросов рода человеческого. Что-то порочное, что встречается только у обезьян и людей, но у них это в крайней степени.
– А у пантер, у тигров? – спросила Мюриэль.
– Те не злы, – возразил Гертон, – они простодушно кровожадны. Злоба – это преимущество, совершенно чуждое лютейшим хищникам. Это преимущество достигает полного своего развития только у нам подобных. Судя по лицу, этих Коренастых следует отнести к злейшим из людей.
– И то превосходно, – проворчал Фарнгем. Курам, не понявший ничего из сказанного, горячо произнес:
– Не надо оставлять в живых пленных! Они опаснее змей! Они будут подавать сигналы своим. Почему не отрубить им головы?
 
Глава V. Пифон и вепрь
В продолжение трех дней путешественники готовились к пути. Сделав опыт над пойманной неграми антилопой, Айронкестль нашел, что немедленно произведенное прижигание уничтожает действие ядовитых стрел.
– Прекрасно! – сказал Гютри, присутствовавший при опытах. – Теперь нужно проделать опыт над одним из пленных.
– На это я не имею права, – возразил дядя.
– А для меня это обязанность, – заявил [Племянник, – колебаться в выборе между сохранением жизни добрых малых или одного из этих бандитов – да это просто безумие!
Взяв стрелу, он направился к одному из пленников, содержавшихся в крепкой палатке. Это был самый кряжистый из всех: ширина его достигала половины высоты. Круглые глаза устремились на гиганта со злобой и суеверным страхом. После минутного колебания, Сидней уколол Коренастого в плечо. Тот съежился, лицо его выразило ненависть и презрение.
– Ну, дядя Гертон, грех я беру на себя, а вы будьте милосердным целителем!
Айронкестль живо прижег рану. В течение получаса никаких симптомов отравления не появилось.
– Ну, вот видите, что я правильно поступил, – сказал колосс, вновь завладевая Коренастым. – Теперь мы уверены, что прижиганием можем спасти людей также, как и животных.
Как и предсказывал Курам, нового нападения не последовало. Каждое утро экспедиция отправлялась к озеру. Водили двух верблюдов, покрытых попоной из толстого холста, предназначавшегося для ремонта палаток. Негры приносили корм для скота вдобавок к траве и молодым побегам, которые верблюды, ослы и козы щипали на просеке.
Коренастые не появлялись и не подавали никаких знаков своего присутствия.
– Можно подумать, что они совсем ушли, – заметил Маранж на исходе четвертого дня, после того как долго прислушивался к окружающим шумам и легким шорохам и не уловил ничего подозрительного своим тонким, более изощренным, чем у шакала, слухом.
– Они уйдут только тогда, когда их принудят к этому, – возразил Курам. – Они всюду вокруг, но на таком расстоянии, чтобы их не могли ни услышать, ни почуять.
Пленники уже почти оправились от своих ран, кроме того, который был взят в первый вечер. Сохраняя бесстрастную позу, все время настороже, они не отвечали на знаки, с помощью которых Айронкестль и его товарищи пытались объясниться с ними. Неподвижные, точно каменные, лица казались столь тупыми, как морды гиппопотама или носорога. Но все же на их темных душах медленно сказывались два влияния: при виде Гютри их глаза расширялись от ярости, при взгляде на Мюриэль в них отражалось что-то молитвенное.
– Нужно попытаться приручить их с помощью вас обоих, – сказал Гертон. Но этот план не понравился Маранжу: что-то во взгляде этих животных оскорбляло его чувство.
Произошло еще событие, к которому путешественники отнеслись с интересом: самец-горилла, наконец, пришел в себя. Он был до крайности слаб, его била лихорадка. Заметив присутствие людей, он обнаружил легкое волнение, по-видимому, испытав боязнь. Веки его задрожали, он сделал попытку поднять голову, но, чувствуя свое бессилие, смирился. Так как ему не делали никакого зла, и так как привычка действует на животное еще сильнее, чем на человека, он быстро свыкся с их обществом и спокойно выносил визиты исследователей, если не считать нескольких приступов страха или отвращения. Приход же Айронкестля, лечившего и кормившего его, он встречал с удовольствием.