Жизнь, какой мы ее знали

Мы как будто снова были счастливы.

6 июня

Сегодня за обедом Меган устроила то же самое со своим арахисово-повидловым сэндвичем. На этот раз она отдала половинку Сэмми.
Будет продолжать в том же духе – станет самой популярной девчонкой в старшей школе.
Я дождалась ее после уроков и оттащила в сторонку от церковной компании.
– Почему ты не съедаешь всю свою порцию? – спросила я.
– Не голодная, – сказала она.
Я люблю Меган, и она совсем не толстая, но мне доводилось видеть, как она уминает двойные бургеры и большую картошку фри, да еще запивает это молочным коктейлем. Я пригляделась к ней – по-настоящему пригляделась – и заметила, что она похудела, может, килограммов на пять. Штука в том, что мы все теряем вес, и такое запросто можно упустить. Это что-то вроде луны: если на нее не смотреть, то можно притворяться, будто она такая как раньше.
– Ты, вообще, ешь? – спросила я.
– Конечно ем, – ответила она. – Просто теперь мне много не нужно. Бог питает меня. А не пища.
– Тогда зачем съедать даже половину сэндвича? – спросила я. Даже не знаю почему. Это был не слишком вразумительный вопрос, так что не стоило ожидать вразумительного ответа.
– Я подумала, что, если есть половину, то ребята не заметят, – сказала она.
– Они замечают. Я замечаю.
– Осталось потерпеть всего пару дней. На следующей неделе уже никто не увидит, что я ем, а что нет.
– Они там в твоей церкви не могут заставлять тебя голодать, – сказала я.
Меган посмотрела на меня одним из тех жалостливых взглядов, от которых мне всегда хочется ее треснуть.
– Преподобному Маршаллу не нужно нас заставлять, – ответила она. – Он верит, что мы услышим глас Божий.
– Так это Бог велит тебе не есть? – спросила я. – Что, он призвал тебя и сказал «раздели свой арихисово-повидловый сэндвич с бедными горемыками»?
– Начинаю думать, что ты и есть бедная горемыка, – сказала Меган.
– А я начинаю думать, что ты свихнулась, – сказала я.
Мне уже давно приходят в голову такие мысли, просто я не произносила этого вслух.
– Это почему? – спросила Меган, и на мгновение в голосе у нее была та же злость, что в наши двенадцать лет.
Но потом она склонила голову, закрыла глаза и зашевелила губами – в молитве, надо полагать.
– Что? – спросила я.
– Молила Господа о прощении. На твоем месте, Миранда, я бы тоже просила о Божьем прощении.
– Бог не желает, чтобы ты уморила себя голодом, – сказала я. – Как ты можешь верить в Бога, который бы потребовал такого?
– Но он не требует. Честное слово, ты раздула целого слона из половинки сэндвича.
– Пообещай, что не перестанешь есть.
Меган улыбнулась, и, кажется, это напугало меня больше всего.
– Господь даст мне все необходимое для подкрепления сил. Знаешь, голод бывает разный. Одни еды страждут, а другие Божьей любви.
И она, непорочная Меган, посмотрела на меня так, что сразу стало ясно, в каком я лагере.
– Завтра съешь свой сэндвич, – сказала я. – Побалуй меня. Если ты настаиваешь на голодовке, подожди хоть до субботы, чтобы мне не пришлось на это смотреть.
– Тебе уже сейчас необязательно на это смотреть, – ответила она и пошла прочь от меня к своим товарищам по церкви.

7 июня

Ночью мне приснилась Бекки. Она была в раю, который дико напоминал побережье в Джерси, как я его запомнила из поездки много лет назад, и приливы вели себя прилично, и Атлантический океан был лучшим в мире бассейном. Бекки выглядела как до болезни, с этими ее длинными светлыми косами. Я всегда страшно завидовала ее волосам, когда мы были мелкие.
– Это рай? – спросила я.
– Да, рай, – ответила она и закрыла громадные ворота, так что я оказалась по другую сторону от нее и океана.
– Пусти меня, – попросила я. – Это Меган сказала тебе не пускать меня в рай?
Бекки рассмеялась. Я так давно не вспоминала ее смех. Она была ужасно смешливая, и всякий раз мне тоже становилось смешно. Мы иногда хохотали по пять минут кряду, даже не зная, над чем.
– Меган не виновата, – сказала Бекки. – Виновата ты сама.
– Что я такого натворила? – спросила я.
То есть заскулила, вообще-то. Даже во сне мне казалось, что можно было задать вопрос пристойнее.
– Ты не можешь попасть в рай, потому что ты не мертва, – сказала Бекки. – Ты недостаточно хороша, чтобы быть мертвой.
– Я буду. Обещаю, – сказала я и проснулась.
Меня аж трясло после этого сна. Он не был похож на кошмар. Я вообще не знаю, на что он был похож. У меня нет слов описать, каково это – когда тебя не пускают в рай, а тебе так отчаянно хочется туда, что ты даже умереть готов.
Школа – пустая трата времени. У меня только английский и история: все остальные учителя не явились. На английском мистер Клиффорд читает вслух короткие рассказы и стихи. Мисс Хэммиш пытается как-то обозначить для нас исторический контекст, но пол-урока уходит на чей-нибудь рев. Я еще не плакала в школе, но подошла к этому вплотную. Вне уроков мы болтаемся по школьному зданию и обмениваемся слухами. Один пацан сказал, что знает, где до сих пор работает «Дэйри Куин» [12], но нам не скажет. Другая девчонка заявила, что электричества больше не будет, а ученые работают над тем, чтобы использовать солнечные батареи. И конечно, многие говорят, что луна все приближается и мы умрем к Рождеству. Сэмми, похоже, убеждена в этом.
За обедом Меган разломала свой сэндвич и отдала половину Сэмми и половину Майклу.
При этом она посмотрела на меня и подмигнула.

8 июня

В последнее время я стараюсь избегать новостей. По крайней мере это оправдание для моего безразличия ко всему, что происходит за пределами моего маленького уголка Пенсильвании. Какое нам дело до землетрясений в Индии, Перу или даже на Аляске?
Ну ладно, не совсем так. Я знаю, кому есть дело. Мэтту и маме, и если новости как-то связаны с бейсбольными игроками, то и Джонни тоже. Зная папу – ему есть дело. И миссис Несбитт.
Только мне все равно. Я притворяюсь, что мир не разваливается на части, потому что мне не хочется, чтобы он разваливался. Не хочу знать о землетрясении в Миссури. Не хочу знать, что Средний Запад тоже может исчезнуть, что это все не просто приливы и цунами. Не хочу бояться еще чего-то.
Не для того я заводила этот дневник, чтобы он стал хроникой смерти.