Холм псов
В других домах горел свет: золотые блинчики в почти серо-бурой темноте. Дул ветер, ветки дерева стучали в окно дома Ниских, тарахтели, словно барабан.
– Его-таки придется срубить, – попытка контролировать курение приводила к тому, что Гжесь втягивал с треть сигареты зараз.
– Она думает, что мы сделали нечто очень дурное, – сказал я.
– Я не удивляюсь, – пожал он плечами.
– Почему ксендз? – сказал я, помолчав, а Гжесь приложил палец к губам и нахмурился в знак того, чтобы я не болтал языком почем зря, стоя между домами соседей. Подошел к металлической бочке для листьев и бросил туда окурок.
– Это для них ничего не значило. И случись что-то такое снова – все равно бы не значило. Только они сами были важными для себя, – он ткнул в какую-то невнятную точку в темноте.
Собаки или чего-то ждали, или наконец успокоились.
– Если бы ты сделал что-то такое. Или я. Если бы сделали такое молодой девушке. Отец бы первый нас сдал в полицию. Первый, говорю тебе. Отрекся бы от нас. Не произносил бы наших имен до конца жизни. Забыл бы о нас. Можешь, сука, поверить, – прошептал он и сплюнул, чтобы придать веса своим словам. Мы снова вошли внутрь.
Я оперся о стену. Закружилась голова. Лиам Нисон бежал и кричал в протертом чистом телевизоре.
– А какая разница? Между Ярецким и Дарьей? – спросил я.
– Ты пытаешься думать так, как думает Юстина, как думают люди, – сказал Гжесь, отпивая еще пива. Стоял ровно, щурился. Был и оставался человеком, который никогда не горбится, никогда не становится на колени.
– Да, – согласился я.
– Естественно, сука, тут есть разница.
– Думаешь, что мама тоже так считала бы? Что разница – есть?
– Сходи на кладбище и спроси ее.
Он снова сел перед телевизором и махнул, чтобы я присоединился. Сделал звук погромче, но ненамного, я все еще не слышал, что говорят Лиам Нисон и его противники.
Темнота напирала на стекла, на миг мне показалось, что зажженный в зале свет изо всех сил старается ее сдержать.
На экране Лиам Нисон прижимал к полу мужика, который походил на мексиканского гангстера. Мужик хрипел что-то непонятное. Из-за этого мне снова захотелось курить, я вынул еще одну сигарету, но сразу же спрятал ее назад в пачку.
– Будь это хороший мир, тогда, возможно, мы и правда сделали нечто дурное. Но это – не хороший мир, – покачал головой Гжесь.
Темнота немного отступила. Это хорошо, потому что в какой-то момент мне показалось, от нее лопнут стекла.
– А если кто-то узнает? – спросил я. Пришлось задать этот вопрос.
– Мы залили все бетоном. И внутри, и сверху. И присыпали землей.
– А если кто-то узнает?
– Ну, значит узнает. И будет знать. И будет с этим жить. И если не побоится, то пойдет в полицию. А мы пойдем в тюрьму, все. Я, отец, ты. Но так не случится, – покачал он головой.
– Потому что?..
– Потому что случится по-другому, – он обернулся ко мне и оскалился.
И теперь, в новой машине отца, он тоже скалился.
Гжесь сказал мне, чтобы я остановился на перекрестке, за которым была ратушная площадь, по ту сторону от «Андеграунда». Я глянул на часы. Двадцать три ноль-ноль.
– Вы не знаете, что мы делаем? – Гжесь потирает руки, поворачивается к Янеку и Йоасе.
Те качают головами.
– Устраиваем Рождество, – говорит Гжесь.
– Но ведь Рождество уже прошло, – отвечает Янек.
– Ага, но ведь без папы, – кивает Гжесь. И прежде чем дети успевают ответить, выходит из машины и захлопывает дверь. Уже стоя снаружи, оглаживает какую-то секунду дверь машины, словно извиняясь, что сделал это слишком сильно.
– А мама? – спрашивает Янек.
– Мама поехала за папой. Сейчас уже будут. Сейчас будут, и все станет хорошо, – говорит Гжесь.
Сейчас ночь, но в Зыборке светло. Все в нем походит на внутренности большой игрушки, стеклянного шара. Фон из мультфильма. Золотой свет фонарей, переливы не снятых еще гирлянд складываются в подвешенную в воздухе иллюминацию, искусственное полярное сияние. Даже башня евангелической церкви, кажется, светится изнутри, словно ее сделали из чуть подогретого металла. Таким я видел Зыборк, лишь когда мне было восемь, девять лет. Когда мы шли с мамой и Гжесем вечером в магазин, когда заходили по дороге за мороженым или крем-брюле в ресторан «Барбара» на рынке (теперь там магазин белья), когда мама соглашалась, чтобы мы купили себе какой-то ужастик в видеопрокате, и специально просила работающую там женщину, чтобы та перепаковала его в коробку от детского фильма, потому что отец злился, когда мы смотрели неподходящие фильмы. Собственно, Зыборк тогда именно так и выглядел.
Но тогда он был еще светлее, хотя сейчас висит больше фонарей.
– Я не думал, что это сегодня, – говорю я Гжесю.
Гжесь не отвечает.
– Вы как, нормально? – спрашивает он детей и берет их за руки.
Мы доходим до здания ратуши. Смотрим на витрины закрытого магазина. Идем боком, вдоль стены, к которой прикреплены плакаты с надписью: «МЫ ВЫИГРАЛИ».
Когда мы выходим с другой стороны ратуши, на миг все во мне замирает, потому что я никогда в жизни не видел ничего подобного.
Посредине кольца дороги поставлен полукруг из столов. За этим полукругом, в куртках и шапках, сидит человек двадцать. Напротив, в самом центре площади, поставлена большая металлическая бочка, точно такая же, как у нас перед домом. В ней пылает пламя – словно там горит кокс. На столе – алкоголь, термосы, еда. Кроме людей за столами, кроме бочки, у которой стоит Брачак, делающий нечто, чего я пока не могу рассмотреть, – кроме всех людей, над которыми встает еще более золотистое зарево, тут нет никого.
Из-за столов и бочки разворот шоссе совершенно заблокирован, любой машине, которая хотела бы сюда въехать, пришлось бы развернуться, выехать на 3-го Мая и попытаться обогнуть площадь по одной из параллельных улочек.
– Мы все еще ждем! – кричит Брачак.
Мы подходим к столу. Я узнаю всех. Добочинская с мужем. Валиновская, тоже с мужем. Мачеяки. Женщина, которая – как мне кажется – является женой Брачака. Я вижу и того полицейского, Винницкого, на самом углу стола, тоже с женой, наверное – по крайней мере, с какой-то женщиной, блондинистой, с широким, удивленным лицом, которая попивает горячий чай из кружки.
– Все еще ждем, – повторяет Брачак, пожимает руку Гжесю, а потом притягивает его и крепко обнимает.
– Здравствуйте, госпожа бургомистр, – Гжесь подходит к Валиновской и целует ее руку.
– Ну Гжесь, что ты глупости говоришь, хотя бы раз что разумное сказал, – говорит Валиновская, встает, тоже целует его в щеку. – Выборы еще выиграть нужно.