Холм псов
– Я был, – кивает Гжесь.
– Я вас не видела, – говорит она.
– Мы сзади стояли, – отвечает он, поворачивается к ней на миг, и мне кажется, что подмигивает ей, а она кивает, но мне может просто показаться, как будто все вокруг передают друг другу тайную, недоступную для меня информацию, шифры и секреты, что делают это, подмигивая и почти незаметно шевеля губами, и наклоняя голову должным образом. Впечатление, которое проходит, когда я понимаю, что сигарета, которую она мне отдала, обжигает пальцы.
Мы останавливаемся неподалеку от кладбища. Дом, в котором живет Каська, маячит за деревьями. Она открывает дверь, говорит:
– Передайте привет вашему папе.
Гжесь кивает, не отвечает, а я хочу еще перехватить ее взгляд, но она закрывает дверь и исчезает за машиной.
Гжесь поворачивается ко мне. Потирает подбородок. Я вижу за стеклом фигуру Каськи, она уменьшается, исчезает в серости района.
– Знаю, ты сейчас скажешь мне, что снова что-то проходит мимо тебя, что ты чего-то не понимаешь. Но – спокойно. Все о’кей, – говорит он.
* * *
На рамке я понимаю, что в кармане у меня – записная книжка с Бэтменом. Мне нечего с ней делать, потому я кладу ее в пластиковую ванночку, такую же, как в аэропортах, вместе с ключами и телефоном, и вынимаю с другой стороны рамки. Открываю ее, уже когда мы сидим в коридоре, на ряде кресел под стеной, и ждем адвоката. По коридору прохаживаются полицейские в черных комбинезонах, ленивые и зевающие, все с одной и той же привычкой похлопывать себя ладонью или телескопической дубинкой по ноге. Один из них, толстяк с выражением лица, указывающим на вечную отрыжку, осматривал при входе на рентгеновском аппарате передачу для отца и взял у нас талон. Теперь он стоит, опершись о стену, точно напротив, глядя на нас непроницаемо, будто древний ацтекский божок.
Кофе из стоящей в углу машины имеет отвратительный привкус порошкового грибного супа, но по крайней мере он теплый.
Я рассматриваю тетрадь. «Что-то булькает», – написано наверху страницы вчера, в туалете, карандашом, большими кривыми буквами.
И ниже:
«Меня воспитали так, чтобы я не расспрашивал лишнего. Когда я замечал хоть что-то, торчащее из мира, что-то темнее всего остального, мне приказывали отворачиваться. Закрой глаза, говорили мне, словно я смотрел эротический фильм. Встроенные в голову запреты с возрастом превращаются в умения, в которых ты становишься все лучше, из года в год. Сегодня я очень умел в несмотрении».
– Добрый день, – на Мареке свитер под графитовым пиджаком, он выглядит как модель из каталога «Вулчанки» [122]. Пахнет так, словно выпил бутылку духов за тысячу злотых. Его толстые серебряные часы пускают зайчики по обшарпанным стенам. Он занимает стул рядом с Гжесем, но сперва отряхивает ладонью с сиденья невидимую пыль.
Я помню его по вечеринкам, на которые брала меня Юстина; по особого рода вечеринкам, на которых бывали только ее знакомые по работе и на которые мне не слишком-то хотелось ходить; бородатые и битые жизнью журналюги и публицисты напивались до положения риз вместе с невротическими драматургами, возбужденными леваками, общественными деятелями, кураторами выставок. Все это общество не слишком-то было в курсе насчет существования мира вне их самих и смертельно боялось всего, о чем читало в еженедельниках и на Фейсбуке. Все ходили в одни и те же лицеи, типа «Батория», и даже родители их ходили в те же самые лицеи, действовали в одной и той же оппозиции, а после восемьдесят девятого сорвали банк на различных ловких, невидимых в тогдашнем хаосе операциях, например, на передаче права собственности оппозиционным газетам. Большинство из них знали, кто я такой, но я уже давно не был тем, кого они знали. Я мало с ними говорил, а наблюдать за ними было для меня настоящей мукой. Если на вечеринки приходили какие-то дети, которых не было на кого оставить, большую часть времени я играл с ними на «Плейстейшн».
Порой на такого типа вечеринках, которые проходили по очереди в одной из трех квартир на Жолибоже, появлялись, из-за своих лицейских связей, гости из управления государственными финансами или финансовые директора больших телекомпаний, или, собственно, известные юристы, и Марек был одним из них: остроумным, здравомыслящим и скользким геем, который каждую свою шутку подкреплял похлопыванием по плечу того, кого он больше всего хотел развлечь. Я тогда его даже полюбил. По крайней мере, он был саркастичен – то есть был хоть каким-то и умел сказать что-то смешное.
Теперь же он не ведет себя так, словно мы знакомы по какой-то вечеринке. Когда смотрит, я вижу, что он совершенно меня не узнает.
– Ну ладно. Я сумел прорыться сквозь весь этот бардак. Сочувствую вам, потому что это ситуация, можно сказать, кафкианская. Главное доказательство против вашего отца – это просто отсутствие алиби, – говорит он по сути и кисло, то и дело поглядывая на часы, в руке его – стопка бумаг, которыми он манипулирует так, чтобы мы не сумели прочесть, что на них написано; наверняка они касаются какого-то другого дела. Он просто должен показывать, насколько старается. С тем же успехом это могли быть счета за телефон. У его левой ноги стоит черный кожаный дипломат, на который он то и дело поглядывает.
– Отсутствие алиби, – повторяет Гжесь.
– Да, исчезновение господина Берната, согласно показаниям его конкубины, случилось утром шестого сентября. Бернат с самого утра вышел из дома и уже не вернулся. Вашего отца тогда тоже не было дома, с раннего утра до послеобеденного времени. Он сам так сказал. Никто не может сказать, что был с ним.
– Отец был тогда на рыбалке. А потом – в костеле, – отвечает Гжесь.
– Но вы же с ним не пошли, – заявляет Марек.
– А вы адвокат или прокурор?
– Кто может это подтвердить? Что ваш отец был в костеле?
– Ксендз. Ксендз Бернат, – отвечает Гжесь.
– И где же ксендз Бернат? – спрашивает адвокат.
Гжесь не отвечает.
– Все остальное – висит в воздухе. Прокурор утверждает, что у отца была какая-то причина. Эта причина опирается на анонимные показания, – Марек чешет голову.
– Какая причина? Какие показания? – Гжесь сейчас на него набросится. Я не могу дальше пить этот кофе. Выбрасываю его в мусорную корзину. Бурый напиток растекается по дну пластикового мешка, создавая маленькое грязное болотце.
– Не знаю, чьи показания, но кто-то сказал, что отец на самом деле спорил с Бернатом за влияние в… как бы это сказать… – он не может найти слова.
– В комитете по референдуму, – прихожу я на помощь.
– Какие влияния, сука? С десяток человек, которые о чем-то таком думали? Приятели, которые заходили к нам на обед? Он должен был бороться за влияние на тех приятелей? – нога Гжеся постукивает в пол со скоростью перкуссии.