Холм псов

Это было долго и классно – и тяжело одновременно. Кончил мне на задницу, а когда сделал это, смеялся еще минут пять, словно бы я рассказала ему какую детскую шутку. Классно было напиться воды, вытереться одним полотенцем и вместе раскурить сигарету, выдыхая дым в окно.
– Мы ведь вместе, да? – спросил он.
– Пожалуй, – ответила я.
– Все о’кей, пока мы вместе, – сказал он и поцеловал меня в спину.
– Наверняка, – согласилась я.
В окно не было видно ничего, черный контур дома вставал за забором. Миколай обнимал меня, легонько пощипывал мою спину, и это было довольно мило – по крайней мере не мешало.
– С нами ничего не случится. Все будет хорошо. Все скоро кончится, – сказал он тихо.
– Знаешь, – сказала я, – мне порой кажется, что когда ты говоришь о том, что с тебя довольно… то…
– То что?
– На самом деле с тебя довольно меня.
– У меня ничего, кроме тебя, нет, – сказал он настолько очевидным тоном, словно здоровался, представляясь, а мне пришлось взять себя в руки, чтобы не разреветься, потому что ящичек, в котором я держала все это, был с испорченным замком, открывался сам по себе без усилия, от любого толчка.
Я ткнула пальцем ему в живот, а потом в плечо. Даже после секса все мышцы у него были напряжены и тверды.
Я развернулась к нему. В темноте он был другим, когда держал голову под определенным углом, я могла бы сказать, что он красив. Волосы на его теле шли в одном направлении, и это выглядело смешно, словно бы кто-то обрисовал его помазком. У него был симпатичный, прямой, не слишком длинный, но толстый член. Все еще был слегка напряжен. Я все еще немного его любила. Прошлась ладонью сперва по нему, а потом по его щеке: та была жесткой, словно терка. Сунула палец ему в рот. Он укусил меня. Пахнул сигаретами, пивом, постелью, мылом, деревом.
– Я, кажется, так никогда перед тобой и не извинилась по-настоящему, – сказала я.
– А я сильно перед тобой извиняюсь, потому что это было легко. Пойти за каким-то инстинктом, словно собака.
И именно тогда, словно бы кто нажал кнопку, под дверью раздался тихий визг и звук скребущихся когтей; я открыла дверь и впустила Рокки внутрь.
– Он мочится, – сказал Миколай.
– Может, однажды он помочится раз и навсегда, – ответила я.
Пес лег под стеной. Он устал. Не хотел оставаться один.
– Я просто должен знать, что ты меня любишь, я должен знать, что это была ошибка, и что она больше не повторится, – сказал он.
– Это была ошибка, – ответила я. Надела трусики и футболку, словно мне стало стыдно перед собакой, хотя Миколай пытался меня удержать. Мы поменялись местами. На этот раз он, все еще голый, оперся о подоконник и закурил.
– Зачем ты на самом деле приехала со мной сюда?
Собака глядела на его голую задницу.
Я села на диван. Тот заскрипел, словно камень под пилой. Когда мы трахались, наверняка звук был как при пилении мрамора.
– Он все еще хочет, чтобы я вернулась к нему, жила у него, – ответила я.
– Я знаю.
Собака снова заскулила.
– Но ты больше не станешь с ним говорить, – сказал Миколай.
– Я больше не стану с ним говорить, – повторила я.
– Обещаешь?
– Обещаю.
– Зачем ты приехала? Скажи, наконец, – спросил он снова.
– Потому что с нами еще может случиться нечто хорошее.
– Но сперва должно случиться нечто плохое?
– Наверняка. Пожалуй, – кивнула я.
Он сел рядом со мной. Поцеловал меня в ухо. Я схватила его за волосы и вжала его лицо в свою шею, словно бы хотела им вытереться.
– Это магическое мышление. Так думают наркоши, – пробормотал он. – Смотри, он все-таки мочится.
Вместо того чтобы отвечать ему, я смотрела в глаза Рокки, в две монеты, блестящие собственным странным светом, подвешенные в темноте.
Обложка книги Миколая ужасна, потом сделали получше. Я откладываю томик в сторону. Гжесь наконец-то заканчивает крутиться перед зеркалом; делает это с резкостью человека, который уверен, что кто-то прилепил к его спине листок с обзывалкой.
– Ладно, пойдем, ничего тут не поделать, – роняет Гжесь.
– Не так уж и плохо, – говорю я ему, потому что и на самом деле – не слишком плохо.
В его машине ужасно воняет сигаретами, и я это чувствую, хотя сама курю, опускаю стекло, но это не помогает, и наконец я прихожу к выводу, что мне придется закурить самой, тогда я перестану это чувствовать.
Мы ничего не ели, а я ненавижу дымить натощак.
– Сука, со стодневки не надевал его, – шипит Гжесь, руль ему держать неудобно, слишком короткие рукава царапают и заставляют нервничать.
Мы выезжаем с Известковой. Он осматривается. Протирает глаза. Что-то сейчас скажет, ведь нельзя же ничего не сказать, когда смотришь на то, что так хорошо знаешь. Сворачиваем на главную, Гжесь даже не смотрит, нет ли кого слева.
– Порой я думаю, – говорит он, притормаживая перед рельсами, – порой думаю, что, знаешь, тут нужно ежедневно драться. Встать, почистить зубы и – в драку. Отец говорил, что это во мне. Что такой уж я есть. Это неправда. Тут просто так приходится.
Ничего ему не отвечаю, пусть говорит. Сигарета натощак отравляет желудок. Чувствуешь, как корчится поджелудочная, как давится. Я гашу сигарету, не докурив до половины, в переполненной пепельнице. С запахом не стало легче, стало только хуже.
– Знаю, как оно в других местах. Знаю, как оно в Торуне, знаю, как в Ольштыне, знаю, как в Англии. Есть места, где можно по-другому. Где просто было нормально. Где ты встаешь и живешь. Хуже, лучше, но даже если и случалось что, ну, знаешь, необычное, все равно не было таким резким и угловатым, понимаешь, о чем я? – спрашивает он.
– Понимаю, – киваю я. – Но ты ведь сам много раз говорил, что свое дерьмо берешь с собой.
– Ты слышала, чтобы я так говорил? – спрашивает он, нервно смеясь. Мы глядим в проезжающий товарняк, мелькают ряды одинаковых, что-то везущих цистерн.
– Миколай рассказывал, что ты так говорил, – отвечаю я.
– Так что, тут ведь не возразишь, да? – Гжесь уже напрягается, ежится, видно, как вены явственно проступают на его предплечьях.
– Это ты себе не возражаешь, – говорю я, когда шлагбаум поднимается и мы можем ехать. – Я знаю, что взгляды человека часто зависят от того, когда он проснулся.
– И от того, куда ему нужно ехать, – говорит Гжесь, и, кажется, впервые в жизни мы улыбаемся одновременно. – Так или сяк, а тут каждый день приходится драться. – Он выдыхает громко, барабанит по рулю.
– Знаешь, это, кажется, фраза из книги Миколая.