Холм псов

– Не в глаза, – говорит одно лицо. Я выдыхаю с облегчением. Это тот молодой голос.
Гжесь опускает фонарь. Это парень и девушка. Им, похоже, лет по двадцать. У девушки длинные, крашенные в иссиня-черный цвет волосы, короткая куртка, высокие полуботинки. В волосах трава, листья. Она напугана.
– Это вы тут так орали? – спрашивает Гжесь.
– У нас машина сломалась. Аккумулятор сел. Не перебросите по кабелю? – спрашивает парень. Черные, короткие волосы. У их линии, на лбу – шрам в форме полумесяца. Парень кажется тонким, но явно ходит в качалку, подчеркивает это облегающей одеждой, у него расцарапанные, опухшие руки, он выглядит смешно, словно кто-то накачал его воздухом.
– Что вы тут вообще делаете? – спрашивает его Гжесь.
– Помоги, а? Это машина отца. Оставлю в лесу – он меня прибьет, – отвечает парень.
– Мы искали ту ведьму, – говорит девушка. Она пьяна. Это она кричала. Парень, должно быть, ее пугал.
– Какую ведьму? – спрашивает Миколай.
– Ну ясно какую. Ту, которую видел тот парень, который убил… сука, сорри, я в говно, – девушка теряет равновесие, в последний момент хватается за куртку парня.
– Пошли дальше, – говорит Гжесь.
– Тут ее нет, – говорит Миколай.
– Помоги мне, ну. Отец меня прибьет, – парень смотрит на Гжеся. У него большие перепуганные глаза по пять злотых размером.
– Все нормально? – спрашиваю я у девушки.
Она медленно кивает, а парень отвечает за нее.
– Нет, у нее заскок.
– Я и правда слышала, – говорит девушка. – Правда кто-то звал. Не хочешь верить – не надо.
– Кто звал?
– Где-то в лесу. Кто-то звал. Словно из-под земли. Недалеко, – говорит девушка.
– Меньше пейте, сука, – Гжесь раздраженно идет вперед еще быстрее, оставляя девушку и парня в темноте за нами; я еще слышу, как парень что-то кричит нам, но не знаю, что: лес глотает отдельные слова. Наверняка просто зовет нас.
– Значит, это теперь такая городская легенда, Гжесь? Гизмо? Дарья? Та ведьма? – спрашивает Миколай. Он нервничает. Его брат не реагирует, словно ничего не слышит; отводит свет с дороги, начинает вести им по обочине, похоже, ищет поворот в лес.
– Здесь, – говорит через минуту, чуть сходя с дороги, подходя к одному из деревьев; из темноты выныривает прибитое к стволу нечто, маленький крест; свет стекает вниз, под деревом видна одинокая, сгоревшая кладбищенская свечка. Гжесь входит в лес. Мы идем следом. Медленно. Я вытягиваю телефон из кармана, сама начинаю светить себе под ноги.
– Слушай, люди уже тогда мололи языками. И сейчас мелют. Такого не удержать. Это как река. Можешь чуть изменить ее течение, поставить дамбу. И все. Но она продолжит течь, – свет от фонарика Гжеся годится теперь только в том смысле, что дает представление о том, куда мы идем, не больше. Я не вижу впереди почти ничего, самое большее – какие-то фрагменты деревьев.
Мне кажется, что темнота – вечно голодная Темнота – это энтропия, а энтропия всегда выкручивает на максимум. В лесу я боюсь того, что он бесконечен и всеяден, что если я не сбегу из него, то все существующее моментально сделается лесом.
– Ищут ведьму, верят, что Гизмо все еще жив, сбежал из психбольницы и ходит по лесам, и вот-вот кого-то еще убьет. Кто-то говорил такое в магазине, Агата рассказывала вчера, когда вернулась, что Мацюся и ксендза именно Гизмо и убил. Гизмо или ведьма, – Гжесь останавливается, разворачивается вокруг собственной оси вместе со светом, но вокруг нас – только лес.
– Люди – трёхнутые дебилы, – говорит Миколай.
– Ага, и не только здесь, – отвечает Гжесь.
Молчит еще некоторое время, крутится, раз за разом ослепляя нас, словно шутки ради. И вдруг останавливается.
– Кажется, мы на месте, – говорит.
Мы движемся дальше. Кора и веточки хрустят под ногами, словно мы топчем скорлупу огромного яйца.
Между деревьями я вижу словно бы растянутую за ними серую, неприметную материю. Только через пару шагов понимаю, что мы приближаемся к дому. Темные, пустые окна – дыры в неровной кирпичной стене. По мере того как мы подходим, становится уже заметен цвет, кирпичи делаются ржавыми, грязно-красными. Вокруг совершенно тихо.
В паре метров от дома Гжесь машет рукой, чтобы мы остановились. Тут тихо. Потом я слышу шум, не знаю, это деревья или моя кровь, но я точно слышу собственное сердце. Мы так близко, что я вижу: окна и правда – дыры в стене, стекол нет, остатки сломанных фрамуг напоминают старые, сломанные кости.
– Поосторожней, у него есть собаки, – говорит Гжесь.
И правда, с другой стороны дома слышно рычание, потом горловой лай. «Это старые и большие собаки», – думаю я. Гжесь делает пару шагов назад, Миколай нервно осматривает землю, хватает первую попавшуюся палку.
– Ведьмак! Выходи! – кричит Гжесь.
Собака уже стоит на свету. Рычит. Она худая, грязная, а ее зубы сверкают в темноте.
– Ведьмак, сука, отзови свою дворнягу! – кричит Гжесь.
– Может, пойдем, – Миколай сильнее сжимает палку.
– Я ее знаю. Если двинешься – откусит тебе яйца, – отвечает Гжесь.
Он светит фонарем рядом с собакой, не хочет слишком ее дразнить. Собака – единственный след жизни в этой местности. Не представляю, чтобы кто-то там жил, чтобы вообще кто-то захотел заглянуть в темные глазницы этого дома.
Юстина, успокойся. Глупая паникерша. Все это, панический страх, все эти фазы – на самом деле тоска по таблеткам. Твой мозг обманывает тебя, чтобы ты их приняла. Мудрая, спокойная терапевтка с короткими белыми волосами назвала бы это печалью потери. Теперь у тебя нет денег на терапевтку, ты не можешь к ней поехать, но можешь ее себе представить. Пусть лицо госпожи терапевтки заполнит всю эту темноту, пусть появится в каждом окне дома. Это всего лишь лес. Ты бывала и в местах похуже. Куда похуже. Ты видела настоящий ад. Ты видела симпатичный дом на Саской Кемпе, видела его в солнечный осенний день, видела, потому что тебе его показал Кирилл. Очень милый дом со свежим, покрашенным в белый цвет фасадом, с балконами и колоннами, трехэтажный, окруженный красивым садом. Правда милый дом. Тот дом был куда худшим местом, чем тот, перед которым ты стоишь сейчас. Тот дом был адом. Этот – просто развалина в лесу.
Ничего не случится. Самое большее – покусает тебя собака.
– И что ты им отвечаешь, когда говорят, что Гизмо еще жив? – спрашивает Миколай.
– Что Гитлер тоже еще жив? – отвечает, хмыкая, Гжесь.
– Нет, серьезно. Что ты им говоришь?
– Да что ты гонишь, сука? – Гжесь разворачивается к нему, вытягивает шею, чтобы заметить хотя бы что-то в черных глазах дома, и кричит снова: – Ведьмак!
– Потому что, если бы он был жив, я должен был бы его убить, нет? Как думаешь? – говорит Миколай, и при последних словах его голос меняется, я чувствую это: холодеет, словно голосовые связки сделались сталью.