Студент(ка) в Академии льда

Застегиваю бомбер, коньки, натягиваю перчатки. Выезжаю на лед. Его хрупкость тут же отдается во мне силой. Как заклинатель льда, лучше всего я чувствую себя рядом с водой, а в ледовой коробке — и подавно…
Развожу руки в стороны и буквально лечу, едва касаясь остро заточенными лезвиями поверхности. Это чувство полета, свободы насыщает меня с головы до ног, дарит ощущение покоя и уюта. Именно лед помог мне справиться с потерей мамы, когда я был малышом. И лед же забрал ощущение одиночества после того, как отец отдалился.
Можно сказать, что только тут, на льду, я становлюсь по-настоящему живым и могу стать собой, потому что только лед принимает меня таким, каков я есть.
— Эй, Кромби, — слышу сзади. Медленно оборачиваюсь. Так и есть — черепаха пришла. Сверяюсь по часам — почти вовремя.
Она смешно передвигает ногами, обутыми в мужские коньки. Они смотрятся немного нелепо на ней, и даже, кажется, большие по размеру.
— Привет, Кромби. Долго будем кататься?
Смериваю ее с ног до головы. Сегодня Кэндис одета в удобные с прорезями джинсы, коралловый пуловер с небольшим вырезом. На руках — белые перчатки, кажется, кто-то подготовился к тому, что придется много падать. Волосы девушка распустила, и они волной падают ей на лицо.
Какое-то чувство при виде ее начинает свербеть во мне, но я никак не могу разобрать, какое. Да и, признаться честно, не хочу.
Это просто раздражение: богатенькая девочка, которой захотелось прикоснуться к миру магии, и которая уговорила родителей разрешить учиться в академии, я видал таких.
Но на самом деле, мне становится не по себе, когда в движениях Кэндис я вижу намек на Кэна.
Так бывает, когда ты очень и очень сильно скучаешь по какому-то человеку, то видишь его отражение в других людях, кажется, что встречаешь в толпе и эта мысль меня ужасает.
Неужели я теперь пытаюсь разглядеть его в других девочках?
Иисусе.
— В течение часа.
— Долго, — комментирует она, шагая на коньках до меня.
— Конечно долго, — соглашаюсь с ней.
Делаю круг вокруг.
— Где достала коньки?
— Где достала, там уже нет, — грубит она и даже не смотрит в мою сторону.
— Я-я-ясненько. Ну, приступим. Выпрямись, зад — назад, плечи — вперед, делай шаги: сначала правой, потом левой.
Она барахтается на льду, и делает все совсем не так, как я говорю. К горлу начинает подступать раздражение. Завтра — игра с йелльцами. И как я готовлюсь к ней? Провожу время с блондинкой, которая мало того, что тупая, так еще и не слушается.
— Вперед! — ору ей в ухо и от неожиданности она прокатывается несколько сантиметров, думаю, что на чистом адреналине.
— Вот ты придурок! — кричит она и пытается замахнуться рукой. — Ты что делаешь? Остолоп! Бараньи глаза! Пугало огородное!
Закатываю глаза. Ну черепаха, она черепаха и есть.
— В общем, так, — не выдерживаю я. — Это — твоя половина льда, это — моя. Я не мешаю тебе, ты не мешаешь мне. Понятно?
Она отводит прядь с лица и удивленно хлопает густо накрашенными ресницами.
— Я все сказал.
Отъезжаю чуть дальше, беру в руки клюшку, достаю из кармана шайбу и встаю у разлинованного синими и красными полосками льда. Кэндис делает несколько шагов за мной, но тут же берет себя в руки, разворачивается и шагает на коньках, как в ботинках, дальше.
Не хочу даже и думать не только о том, какими словами она покрывает меня в душе, но и о том, почему я так груб с ней. Кажется, тот факт, что мне начинает нравиться Кэн, делает меня просто нервным по отношению ко всем другим людям.
Особенно к тем, которые отдаленно на него похожи.
    
#если папа контрол-фрик
Паркую розовый Кваттро Смарт подальше от таун-хауса парней и беру сумку с женскими вещами, рюкзак с книгами и тетрадями с лекций и устало бреду к дому.
Клянусь, если сейчас на меня упадет метеорит, я просто от всей души поблагодарю его за то, что даст мне покой хотя бы ненадолго! Это же надо придумать — целый час катания на огромных, просто нереально больших коньках.
Свои розовые я благоразумно оставила в машине — только в последний момент до ума дошло, что так Брэндон может догадаться: и Кэн, и Кэндис катаются на одинаковых коньках. Может быть, он, как все парни, не очень внимателен, но дураком его точно назвать нельзя.
И потому мне пришлось сворова…то есть, одолжить коньки в мужской раздевалке. Повезло еще, что там никого из хоккеистов не было!
Медленно добредаю до дома и вставляю ключ в замок. Проворачиваю раз, другой, третий, вхожу, и тут же замираю от ужаса и состоянию де-жа вю.
На пороге стоит и презрительно смотрит на меня сверху вниз мистер Кромби. Профессор кивает мне, и выходит широким шагом из дома.
— Что. Это. Было? — спрашиваю, скорее, сама у себя, но мне отвечает Дэн, вынырнувший из кухни.
— Это был мистер Кромби. Великий и ужасный заклинатель льда.
— Он приходил к Брэндону? — несмотря на страх перед профессором и запутанные чувства, которые я ощущаю к этому парню, думаю о том, что с удовольствием разобью мужчине лицо своими мелкими кулаками, если он как-то навредил своему сыну.
Дэн дожевывает кусок пиццы. Вытирает руки о футболку, а я в это время брезгливо-отвратительно морщусь:
— Нет, он с ним даже не говорил. Поставил видеокамеры на первом этаже, в коридоре второго и сказал, что завтра после игры с Йеллем мы должны сидеть дома, иначе нас ждет отчисление.
— А зачем — дома? — глупо переспрашиваю я.
— Так как — зачем? — Дэн не может удержаться и не ткнуть меня по-дружески локтем в бок, когда проходит мимо, и садится на диван, чтобы снова пропасть в виртуальной игре. — Он ловит духа, который у нас поселился.
— О нет, — стону я. — И что, он теперь будет наблюдать за нами?
Дэн смеется заливисто и от всей души.
— А ты-то чего боишься, стесняешься, тутти — фрутти? Никто не будет смотреть, как ты… ну…
Под моим яростным взглядом Дэн проглатывает скабрезность, которая могла сорваться с его языка.
— В общем, он сказал, что берет под свой контроль поиск духа, потому что он может угрожать безопасности академии магии.
— Вот это да, — пораженно восклицаю. Ожидала всего, чего угодно, но только не видеонаблюдения! — А что, заколдовать дом он не может? Он же заклинатель!
— Ну ты даешь, Кэн! — смеется сверху Брэндон. Он явно снова только что вышел из моей душевой: по телу бегут капельки воды, на бедрах — широкое полотенце. Ткань большая, но я все равно боюсь задрать голову, чтобы не увидеть чего-то, что не гоже видеть невинным барышням…