Легенда о Кудеяре
А тут поп наконец пожаловал, давно вниманием обделял. Колю за бок растолкал, на стуле пристроился и говорит укоризно:
– Пошто в храм ходить перестал?
Коля, глаза продрамши, отвечает:
– Совсем невмоготу мне, беспокойство внутрях замучило. Все тянет куда-то, в туман да в непонятность. А лечения от этого нет, потому как талисман заветный утерялся, и теперь мне места не найти, а все пятый угол искать надо.
Поп на это задумался и говорит:
– А ну рассказывай, что за талисман.
Коля ему все и разложил на элементы. И про родовую беспокойную хворь, и про богомолье прабабкино для усмирения революционного матроса, и про камушек, в святой воде закаленный, молитвой заговоренный, в дар от Божьих людей обретенный. И про то, как камушек к земле гнет, а сам в руке легкий, совсем безвесомый и, верно, на месте точно укоренить может, беспокойство отнять. Да про то еще, как он сам его с шеи снял и в Дыру нырнул, а теперь этот камушек не найти вовсе. А причиной всему – кислая сбродившая кровь.
Тут Коля ножик хлебный со стола взял и ковырнул им в руке, да протягивает попу кровяницу.
– Вот, – говорит, – сами опробуйте. Кислая, с брожением.
Только поп его руку отодвинул, пробовать не стал и отвечает:
– Беспокойство твое все от бесов лукавых, а не от крови. Сие лечится постом и молитвой, а не исканием пятых углов.
Коля кивает согласно:
– А впрямь от них. Вот намедни наслали мечтания лихие, еле отбоярился. Верно, был у нас в роду кто из разбойников-бунтарей Стеньки Разина, а не то Емельки Пугачева.
Да про остальных прародителей рассказывает, как они в народ ходили и мировой пожар разжигали, моря высушивали, анархического князя Кропоткина почитывали. И как сам от них не отстает, вольной волею грезит.
А поп на это вздыхает:
– Себя переустроить не умеем, а мир перелицовывать – нате, пожалуйста. Нет, не кровь это, – говорит. – Дух бунтарный покоя не дает, разбойный дух, безбожный. Безбожие само бунт есть. А кровь твоя может в уксус совсем забродить, либо добрым вином станет, это как поведешь. Про талисман же ничего сказать не могу, а если утерян, то и ладно, без него жить будешь. – А потом спрашивает строго: – И зачем это все на лежанке разлеживаешь?
– Так ведь заботы тяготят, – тоже вздыхает Коля.
– Это какие такие заботы? – удивляется поп.
– А у русского человека, – отвечает Коля, – всегда забот на уме много. Планы разные агромадные, замыслы просторные. Да всего в жизни не переделаешь, оттого жалко и на душе тяжко.
– Ишь ты, – говорит поп, – замыслы у него агромадные. А ну-ка, вставай. Дело у меня для тебя есть. Как раз просторное.
Коля нехотя за попом из сараюшки вышел, а тот повел его сперва в подвал, там велел взять деревянную лестницу. Потом оставил Колю у церкви, а сам сходил, принес ведро с водой и тряпку вручил.
– Вот, – говорит, – будешь храм Божий мыть. До этой высоты, – на лестницу показывает, – чтоб все чисто было. Приду, проверю.
Коля глаза таращит, понять не может, что за бестолковое дело, стены наружные мыть.
– Так ведь чистые, – смотрит, – дождь их моет. Неосмысленно это.
– А ничего, – отвечает поп, – тебе в самый раз будет. От агромадных забот сразу вылечит да от тунеядства избавит.
И ушел, оставил Колю одного в руках тряпку посрамленно мять.
А слухи про новую душегубскую шайку все сильнее расползались. Давно в Кудеяре такого не было, почитай, с того времени как Кондрат Кузьмич начал порядок наводить и руку свою крепкую применять. В городе оттого судачили, что это заезжие лихачи к нам приблудились, которые порядков тутошних не знают и на свою голову крамольничают, да скоро их Кондрат Кузьмич к ногтю прижмет, потому как он даже своим такого нахального удальства не позволял.
Посреди бела дня несусветное творилось. То драгоценную лавку с охраной подчистую обнесут, а охрану подстрелят. То инкассацию с мешком деньжищ застопорят и пальбу откроют, а сами в черных фантомасках на голове и узнать никак нельзя. А то еще в супермагазин заявятся, ничего не возьмут, только народ попугают и пристукнут кого-нибудь, кто особо не понравится, да объявление сделают, что весь Кудеяр у них заложный и будут убивать всякое бессмысленное рыло, которое зазря небо коптит. А как выбирать эти рыла станут да по каким признакам, не сказали и ушли.
Главный дознаватель и охранитель Иван Сидорыч с ног сбился, специальных людей по городу расставляя для ловушек. А все бестолку. Лихачи в черных фантомасках будто заговоренные были и из ловушек бестрепетно утекали, а еще специальных людей калечили и из строя выбивали. Каждый раз их на новой машине видели, да каждый раз троих описывали. Уже любое бесчинство стали им предписывать, потому как они сразу в народное предание вошли. Обчистят кого в подворотне на пять рублей – черные лихачи налетели, говорят. Недостачу в лавке найдут – обратно лихачей работа, побывали неприметным образом. А мордобой если затеют, да милиция понаедет – так это точно черных крамольников приплетут, без них, мол, никак не обошлось.
Иван Сидорыч Кондрат Кузьмичу каждый день докладываться ходил и руками разводил. «Работаем, – говорит, – выявляем». А Кондрат Кузьмич зубами на это в гневности клацает.
– Да это бунт! – кричит и ногами топчет. – Сейчас же мне этих мошенников из-под земли достать и на блюде поднести, а не то я вас всех самих разделаю. Я заведенный порядок рушить не дозволю!
И цепью золотой грозно машет перед самым носом Иван Сидорыча. А тот к дверям пятится и клянется все как надо сделать. Только Кондрат Кузьмич его в двери не выпустил, а за грудки взял и говорит пронзительно:
– Ты такой-сякой, пес мой клейменый, знаю, чем занимаешься вместо того, чтоб порядок блюсти. Вынюхивать стал, шельма еловая, все ищешь-рыщешь, на хвосте у заморского моего советника сидишь. А ну отвечай, квадратная голова, какие дела тайные против меня и гостей моих замышляешь? Говори, не то на цепь посажу. – И очами желтыми вращает, зубами клацает, того гляди нос Лешаку откусит.
Иван Сидорыч шраминой побелел, а сам багровый стал.
– Ничего, – говорит, – против вас, Кондрат Кузьмич, тайного не замышляю, а наобратно интересы ваши стерегу, как пес верный. Мне же ваши наречения обидны вовсе, потому как я все для вас исполняю. А на хвосте господина Дварфинка сижу единственно ради его сохранности от бунтарных черных налетчиков, которые обещались всякое бессмысленное рыло в Кудеяре истреблять.
Кондрат Кузьмич сперва на это опешимши, а потом опять в крик и топот:
– Да как ты, шельма этакая, называешь моего заморского советника бессмысленным рылом?! Господин Дварфинк вам всем наравне со мной начальник и отец родной, да главный преобразователь вашей дикарской жизни!
Иван Сидорыч тут промашку осознал и говорит, глаза потупив: