Хроники Ордена Церберов

На них и впрямь не было и следа колдовства. Сотворенные из “чистого” песка, взятого в правильном месте, в огне, не знавшем колдовства, без колдовства, но с соблюдением его требований, они были идеальной заготовкой под амулет —  даже мне, неумехе, было бы легко влить в них силу, заплетя ее в чары…
Может, Солнышко и не знал, что одна ведьма никогда не наденет на себя то, чего коснулось колдовство другой —  но вот той, к кому он пришел, это отлично было известно!
Шнурков в мешочке обнаружилось два, и их я доставала уже с большим уважением. 
Серый конский волос был свит в тонкий жгут с немалым искусством: шнур вышел плотным и упругим,  но гибким. Такой долго не порвется и не перетрется, не рассыпет того, что было ему доверено. Кончики шнуров были спрятаны под серебряную оковку, и в ней, как и в самих шнурках, как и в бусинах, не были следа колдовства —  но сила к ним так и льнула. 
Да-а-а… Сильная тетка обитает в Хорвусе. Знающая и умелая. 
Осторожно погладив шнурки я не утерпела. 
Отложила, и взяв наугад из мешка первую попавшуюся бусину, с зеленцой, как цветочный мед, я сжала ее в ладонях. Прикрыла глаза, потянулась к ней сердцем, стараясь ощутить свою магию не как привычную церберскую силу, выдрессированную и послушную, хорошо знающую свой предел, а как дар богов, как коснувшееся меня дыхание Ведающего Тропы. Капризную, переменчивую —  но всесильную.
Внутри, за грудиной стало жарко. Жар потянулся к ладоням…
Что ж, говорите, если я сверну шею, это навредит Солнышку?
И впрямь, нехорошо выйдет… 
Слова, заветные, знакомые, сами собой встали в памяти, выстроились в ряд, зазудели на кончике языка.
Как Грельда вышла из комнаты, я даже не заметила, занятая созданием первого с шестнадцати лет оберега.
Косы я взялась переплетать, уже когда все вернулись в комнату и собирались отходить ко сну.
На пару бусин, по одной на каждую косу, я навесила шепоток от злого взгляда. Не то чтобы взгляд наблюдателя чувствовался злым —  в лесу после болота он даже помог, показал ушедших вперед церберов. Мне просто было интересно, подействует или нет?
Бусин было много, больше, чем мне пришло в голову обережных заговоров, и те, что не использовала, я ссыпала обратно в мешочек, убрав поглубже в свою сумку. Заговоренные же нанизала поровну на волосяные шнурки. На каждом шнуре на концах завязала узлы —  для красоты ввязав по бусине в каждый из четырех. 
Всё. Готово. Теперь тем бусинам, что внутри, никак не соскочить с шнурка —  удержат узлы.
Можно вплетать в косы!
Расчесанные, вымытые волосы текли в пальцах речной водой, но руки ловко и привычно делали давно знакомую работу, переплетая пряди —  к одной из которых теперь прибавился шнурок с бусинами. Раз, два, три —  пряди собираются в косу. Раз, два, три —  зажать плетение пальцами, не давая рассыпаться, поднять по шнурку бусину, да и переплести пряди под нею, а когда руки перехватят волосы ниже, бусина останется на месте, блеснет гладким бочком в свете магического светляка. Раз, два, три. Раз, два, три —  зажать косу, поднять бусину… 
Я доплела левую, взялась за правую.
Светлый шнур терялся в русых волосах, становился почти невиди, и казалось, что бусины держатся сами по себе — и интересно, Солнышко сам догадался подобрать так шнурок, или же ведьма его надоумила? 
Косы я плела ночные, свободные, и не удивлюсь, если к утру все бусины спрячутся в волосах —  да и пусть. Я не для красоты это делала. 
Отряд терпеливо дождался, пока я закончу, и погасил светляков.
Я поворочалась под одеялом, устраиваясь поудобнее и ожидая ощущения чужого взгляда, не дождалась, и с чувством глубокого удовлетворения —  помогло! —  провалилась в сон.
 
Копыта взрывали дерн, широкая грудь сносила деревья —  я была огромна. Я была велика. Я была яростью —  ярость кипела в крови, ярость бурлила под шкурой, ярость стискивала череп. 
Ярость гнала меня вперед —  и я неслась вперед. Она вырывалась, и я ревела, выла, визжала —  и камни рассыпались песком от моей ярости. 
И не  было вокруг никого, на кого ее можно было бы выплеснуть.
Сбить с ног, поднять на бивни, затоптать, обратить в месиво, в кашу!
Повергнуть!
Никого! Ни-ко-го!
Все разбежались, все!
Попрятались! Залегли!
И от этого ярость становилась совсем нестерпимой, и оставалось только нестись, снося деревья, и реветь, трубить, требуя достойных врагов, и впадая в неистовство от того, что не было не то что достойных, а хотя бы каких-нибудь врагов!
Ярость была такой кипящей, что я проснулась.
Тело колотило крупной дрожью, сотрясало до кончиков пальцев на ногах, и я не знала, чего во мне было больше сейчас: испуга от странного сна —  или восторга от чужой  ярости.
Неистовой. Непобедимой. Восхитительной.
Стиснув стучащие зубы и уняв колотящее меня желание срочно вскочить, что-то делать, куда-то бежать, я постаралась прийти в себя.
Да хотя бы вспомнить, где я и что со мной было!
Хорвус.
Болото.
Постоялый двор дядьки Бравлина.
Ночь.
Церберский отряд. Я на кровати слева от двери, Гроза справа, и еще трое на полу (я надеюсь, это не солнышко там такие рулады носом выводит —  такого соседа по комнате остается только подушкой удавить).
Оберег.
Не помогло!
Потому что если этот взгляд был не злой —  то  я даже и не знаю, какой тогда злой!
Тело чувствовалось так, будто я и впрямь только что вырвалась из боевой горячки, и теперь остывала: успокаивалось, замедлялось сердцебиение, просыхала испарина…
Накатывала знакомая вялость, та, что случается со мной после прилива куража.
Я укуталась в одеяло по самый нос, и вздохнула.
Чужое внимание ощущалось снова. На этот раз —  заинтересованное, любопытное. 
Что ж, Танис. Пожалуй, пора признать: ведьмовские обереги —  это явно не твое! 
Тебе бы Плясуньей обидчику в зубы сунуть, да и забыть...
С этой мыслью я снова провалилась в сон, и, хвала Ведающему Тропы, на этот раз до утра мне не снилось ничего!
    
Глава 11
Спа-а-ать! Как же я хочу спать!
—  Ты чем ночью занималась? —  мрачно уточнил Солнышко, когда я, мучительно сцеживая зевоту в кулак, покачивалась в седле. 
—  Да так, муть всякую смотрела, —  честно призналась я. —  Тебе, кстати, что снилось?
—  Мне? —  растерялся Камень. 
Задумался. А потом неуверенно пожал плечами, припоминая: