Хроники Ордена Церберов (СИ)
И успела бросить заклинание дважды, прежде чем в ушибленной голове посветлело, и я смогла начать думать, а не следовать за более опытным Оком.
“Земляные корни”, которыми я когда-то, целую вечность назад, помогала себе выстоять против Дейрека Рыскача прорастали медленно. Соскользнули — слишком сильна цель, слишком велика и подвижна, так сходу не оплести.
Но потом Грельда поняла задумку, подхватила мои чары — и нам удалось притянуть змеечудище к земле. Пусть только в одном месте — но Клыкам хватило и этого.
Двадцать ударов сердца, дюжина ударов мечом и один, но по-настоящему удачный — топором, и голова твари отделилась от тела.
И тут же болотная почва начала расползаться под ногами: чары, которыми чудовище ее скрепляло, больше не действовали.
— Не дайте туше уйти в болото, — бодро скомандовал Камень. — Цепляем тварь и тащим на сушу. Танис, ты как? Не сиди, а то еще кого-нибудь приманишь, чеши на берег. Голову с собой прихвати! Змеиную, раз свою не носишь!
Решив, что на сегодня неподчинения приказам хватит, я зацепила змеиную башку заклинанием пут (тем самым, которым по дороге в Хорвус стреножили испуганных вьючных лошадей) и поволокла к берегу.
С каждым шагом, выдергивая ноги из топкой грязи, в которую я уходила по щиколотку, я всё яснее понимала, сколь… поспешным и… скажем так, мало обдуманным было моё решение выступить в качестве живца.
А если бы чары, которыми змей укреплял вокруг себя болото, накрывали бы не такую большую площадь? Будь она хоть вполовину меньше — и я бы, пожалуй, добегалась…
А если бы эти чары действовали вообще только на самого змея?
Матерая суша встретила меня приветливо, дружелюбно — заинтересованной рыжей мордой с белой проточиной по храпу.
Шугнула Коряжку от добычи, поискала фляжку с водой.
Шугнула Коряжку от добычи, напилась.
Шуг… устав отгонять целеустремленную скотину, просто села на змеиную голову сверху, предупреждающе воткнув рядом Плясунью.
Если кое-кто не понимает намеков — его проблемы.
Я и так достаточно отличилась, чтобы еще объясняться, если моя лошадь растреплет орденский трофей.
Пережитое еще не отпустило меня, и тело гудело, все члены полнились мелкой дрожью и меня то переполняло восторгом, то опрокидывало в пропасть, полную ужаса. Так зачастую и бывало, после того, как меня подхватывали и несли воображаемые крылья, даруя кураж и веру, что у меня все получится. Я знала, что последует дальше: пустота внутри, слабость, ломота, а то и боль в теле, перетруженном без меры…
Я знала это, но все равно снова и снова шагала с обрыва ради обманного, но такого сладкого ощущения всесилия.
И ради того, что я испытывала сейчас, качаясь, словно ребенок на качелях: от осознания, что я могла погибнуть — к осознанию, что я жива, и я сделала, сделала, сделала это!
Вверх-вниз. От запоздалого страха — к ликованию. Вниз-вверх.
Церберы появились из болота почти сразу за мной, дружно впрягшиеся в то самое заклинание, которым я тащила змеиную голову.
Выволокли тушу на твердое, и пока Гемос, Грельда и Ринко втроем, где магией, где пинками, распрямляли змея вдоль берега, Камень шагнул ко мне.
Ухватился за подбородок, внимательно поглядел в глаза — сперва в оба, а после, зачем-то, поочередно, повернув голову сперва вправо, затем влево. Не удовлетворился увиденным и запустил чары, и я узнала их — такими лекари проверяют на повреждения.
Талантище! Он и за Клыка может, и за Око, и за целителя! Золото, а не мужик!
— Все в порядке! — сообщил он остальным. — Легкая контузия, отходняк и общая жизненная шибанутость! Первое и второе само пройдет, а третье не лечится!
“Золото!” — мысленно согласилась я сама с собой. — “Только клейма ставить негде!”
— Вот что, — Камень смерил взглядом добычу. — Сами мы эту громадину к городу не дотащим, так что вы втроем езжайте сейчас в город, и найдите там пару-тройку крепких телег. Лучше всего, едьте сразу напрямую на постоялый двор к Бармину — он и по поводу телег лучше знает, к кому идти, и со скорняками и алхимиками, пока мы змея везем, сговорится.
— А вы?
— А мы, — проникновенно ответил Гемосу Камень, — тут останемся! Посторожим!
В седла церберы поднимались с ухмылками.
Ну и что, ну и как будто, я сама не знаю, что сейчас будет! Прекрасно знаю, и даже Коряжку привяжу, а то еще защищать полезет, и от злого Камня огребет…
Когда я, закрепив повод рыжего, повернулась к Солнышку передом (а к лесу — задом), Илиан Камень Бирнийский вытаскивал ремень из петель, будто он не виконт, в будущем — цельный граф, а простецкий землепашец-работяга, встречающий с гуляний подзадержавшуюся дочь.
Нет, ну я так не согласна!
Я готова была к тому, что мне устроят трепку с оружием. К тому, что мне просто и бесхитростно дадут в грызло — тоже. Но… Но вот так? Как малую дитятю?!
А дальше что? Как гулящую жену, за косы таскать будет? А не хрена ли ему?!
— Стоять! Стоять, погань! — рявкнул Камень, когда я увернулась от карающей длани (с карающим ремнем) и метнулась в сторону, и скакнул за мной.
Ого! Да он, судя по голосу, взбешен мало не до красных глаз!
Но держался, дождался, пока останемся наедине! Мужик!
Мне внезапно стало смешно. Голова и ноги стали легкими-легкими — и это был очень плохой признак. Вот никогда еще у меня такие “приступы” хорошо не заканчивались!
— Ты, когда в болото сигала, головой своей подумала? Ты ею вообще думаешь, хоть иногда? Если бы эта тварь тут не одна была? А если бы она ядом плевалась? — орал Камень, гоняя меня по поляне.
— Да не было на тех хуторах плевков! — верещала я, уворачиваясь от возмездия так, что только косы мелькали.
— Ты понимаешь, что нам всем пришлось лезть в болото, не подготовив ни пути отхода, ни ловушки? Не обсудив план и не разделив роли, в конце концов! Из-за тебя, дуры, в болоте весь отряд мог полечь!
Да, ты прав, а я дура, но… Но я же хотела, как лучши, мать твою!
...графиню Бирнийскую!
Почуяв напарника близко, я резко сменила направление, лихо проскочив у него под самым носом:
— Ты же собирался вернуться в Хорвус и прийти завтра!
— А нахрен рисковать, если можно потратить на один день больше — и не рисковать?
— А нахрен тратить лишний день, если можно всё сделать быс…
Это стало моей ошибкой: нельзя было позволять вовлечь себя в переговоры! Я отвлеклась, и тут же за это поплатилась: коварный Солнышко сшиб меня, навалился сверху, жестко завернув руку, чтобы меньше дергалась, и принялся сдирать штаны. Я брыкалась, боролась и извивалась, но...
У него мало что пар из ушей не валил. У меня...
Мне больше не было смешно. Губы горели, кровь пульсировала, отзываясь в самых чувствительных местах, и какая там “дрожь” — меня всю буквально колотило. Но не от смеха. И не от страха.
Я обмякла, и когда Илиан, презрев возможное притворство, попытался стащить с меня портки, свирепо бормоча “Приказы, значит, не для нее отдаются!”, выгнулась всем телом ему навстречу — и впилась поцелуем в губы.
Поцелуй, пусть и односторонний, был упоительным: сердце грохотало барабаном, в голове звенело и плыло, а я упивалась собственной наглостью — и поцелуем, как будто не было на свете больше ничего, кроме ощущения чужих губ под моими, и чужого закаменевшего (хе-хе!) тела, к которому оказалось так будоражаще прижаться.
Я осторожно потянула кисть из захвата, желая большего, и точно уловила момент, когда Камень передумал: едва ощутимо выдохнув мне в губы, он бросил ремень.
И я уже не опасаясь зарылась пальцами в короткое солнечное золото чужих волос.
Ответный поцелуй был жестким, с привкусом его злости на меня, но мне ли пугаться подобной ерунды? У меня и своей злости на Солнышко — горка, хоть разбрасывай!
И я ухнула в поцелуй, как в поединок не жизнь, а насмерть.
Когда языки сплетаются и толкаются, когда тело вьется само, сладко потираясь о того, чьи руки стискивают стальным кольцом.