Стеклянная женщина

– Но ты… – У меня упало сердце. После того, что он для меня сделал, внешность станет его смертным приговором. – Я не могу допустить, чтобы ты…
– Все уже решено. Роуса и Катрин притворятся, что они здесь ни при чем, а когда Олав очнется, будут причитать над ним. Все подумают, что это я помог тебе выбраться через дыру в стене, покуда они возились с Олавом у двери. И Катрин охотнее пошлет людей Эйидля за мной, чем за тобой – не так ли, Катрин?
Я не хотел этого, но не мог найти слов, чтобы объяснить, какое отчаяние вызывает у меня мысль о том, что из-за меня его станут преследовать по всей Исландии.
– А теперь нам пора расстаться, – сказал Пьетюр. Различить выражение его лица в темноте было невозможно. Он набросил мне на плечи плащ, а в руки вложил узелок. – Роуса собрала тебе кое-какие вещи из дома.
За пояс и за голенище он сунул мне два ножа.
– Тебе самому нужно оружие, – запротестовал я.
– У меня четыре. – Я снова увидел, как в полумраке сверкнули его зубы. – А теперь поспеши.
Я притянул к себе Роусу и крепко обнял ее.
– Прости меня, – прошептал я ей на ухо.
Лицо ее было мокро, не то от слез, не то от дождя, и она молча кивнула.
– На чердаке лежит серебро, – сказал я. – Тебе хватит на жизнь, если вернешься в Скаульхольт. – Она замерла в моих объятиях, и я торопливо прибавил: – Только если ты сама этого хочешь. Дом принадлежит тебе. Эйидль постарается его отобрать, но ты можешь доказать свое право на него перед альтингом. Хочешь – оставайся, а хочешь – уходи, как пожелаешь.
– Я… Спасибо, Йоун.
Я выдавил из себя улыбку.
– Видишь, твой муж теперь все тебе разрешает.
Она сдавленно хихикнула и вложила мне в руку камень. Я опустил глаза и в свете луны с трудом различил начертанный на нем рунический символ.
– Он защитит тебя, – шепнула Роуса.
Я кивнул и повернулся к Катрин. Сжатые челюсти выдавали кипящий в ней гнев: я дурно поступил с Анной, и столько раз не сумел спасти ее, и всех обманывал. И все же Катрин крепко обняла меня и прошептала:
– Ты можешь исправить все, что натворил. В Тингведлире кое-кто должен заплатить причитающееся с него.
– Я знаю.
– Уходим, покуда Олав не очнулся, – поторопил Пьетюр и потянул меня за руку. И мы поспешно пустились вверх по склону, в ту сторону, где возвышался Хельгафедль, в самое сердце Исландии.
Боль в боку не давала мне бежать, и Пьетюр замедлил шаг, чтобы идти со мной вровень. Мы молчали. У нас не было слов.
Я сожалел, что не признался ему в своих желаниях еще много лет назад. Столько вздохов похоронено в молчании, столько мучительных дней томления и страха. Но даже сейчас, зная, что мы больше никогда не увидимся, я не мог открыть ему свое сердце. Лучше никогда не заговаривать об этом, никогда не знать правды.
Я не мог обнажить перед ним душу, страшась, что на лице его отразится презрительное омерзение и она будет растоптана.
Как-то раз я увидел крылатое насекомое, напоминавшее мотылька, но более изящное и восхитительной окраски, словно какой-нибудь монах, уставший разукрашивать миниатюрами рукописи, решил расцветить другое творение Господне. Создание это приземлилось на куст неподалеку. Несколько мгновений я, затаив дыхание, наблюдал за тем, как трепетали его крылья, а потом оно снова взлетело. Мне так захотелось рассмотреть это чудо поближе, что я со всей возможной осторожностью взял его в руки – и обнаружил, что обломал его хрупкие крылышки. Оно попыталось взлететь, но упало на землю и осталось лежать, хлопая прекрасными изувеченными крыльями. Мне пришлось наступить на него, потому что было жестоко продлевать эти мучения. Не тронь я его тогда – и оно бы полетело дальше, целое и невредимое.
Я не стану открывать Пьетюру сердце, чтобы потом не пришлось давить его ногой.
Когда мы поднялись на вершину Хельгафедля, Пьетюр остановился и повернулся ко мне.
– Я знаю, что ты пойдешь на юг. Больше ничего мне не говори.
– И ты не говори. Но ничто не заставит меня предать тебя. – Я не мог посмотреть ему в глаза. – Ни пытки, ни угроза смерти.
Он вздохнул, обвил меня руками и прижал к себе, так что я чувствовал, как отдается стук его сердца у меня под ребрами. Он был крепок, как мускулы самой земли. Мы соприкоснулись лбами и постояли неподвижно в течение четырех вдохов. Я закрыл глаза, вбирая в легкие чистый запах его пота.
Сердце мое было осколком стекла.
– Прощай, Йоун, – сказал он.
– Прощай, – прошептал я.

Теперь, скорчившись в пещере в ожидании палача, я счастлив, безмерно счастлив, что промолчал тогда. Перед смертью я буду вспоминать это объятие, это чувство тесной близости, распростершее над нами свои хрупкие крылья. Я рад, что не погубил его ненужными словами.
У входа в пещеру раздается шорох. Я сжимаю нож и вглядываюсь в темноту. Кажется, там мелькнула черная тень? Я щурюсь, но все сливается в неразличимую серую муть.
А потом я совершенно точно слышу приглушенный вздох. Я немедля бросаюсь вперед, обнажив нож. Руки мои хватают одежду и обнаженную кожу, пальцы смыкаются на чьем-то горле. Я заношу нож.
– Стой!
Я замираю. Голос знакомый, но это же не может быть…
– Пусти меня! – хрипит он.
И я отпускаю. И падаю.
Нож со звоном летит на землю. Это невозможно. И все-таки…
– Пьетюр?
Раздается кашель, кресало чиркает о кремень, и вспыхивает маленький огонек.
Из темноты появляется лицо Пьетюра. Он в крови и синяках, как и я сам, а когда он улыбается, я замечаю, что у него сломан зуб.
– Да будет тебе известно, – хрипло говорит он, – что я не дам себя задушить.
Не задумываясь, я набрасываюсь на него с объятиями. Даже если он оттолкнет меня – пускай. Но он так вцепляется в меня, будто и сам тонет, а я – спасительное бревно, брошенное добрым человеком в коварные морские волны.
Когда он отстраняется от меня, лицо его серьезно.
– Вижу, ты навестил Оддюра.
Я понимаю, что он вспоминает тех двоих, которые гнались за ним по берегу много лет назад. И что, прикончив Оддюра, я и сам сделался злобным и бессердечным мерзавцем, едва ли лучше тех людей, которых я убил. Я не могу взглянуть в глаза Пьетюру.
Но в голосе его нет упрека, только ласковое беспокойство.
– Твое лицо… Нужно обмыть раны.
Я пытаюсь отмахнуться от него, но он достает бутылочку с жидкостью – судя по запаху, это brennivín, – смачивает полу плаща и бережно отирает мои ссадины. Я дергаюсь, и он свободной рукой хватает меня за подбородок.
– Ради всего святого, посиди смирно.