Стеклянная женщина
– Когда буря стихает, волны еще бушуют, – пробормотал Пьетюр и поежился. Я понимал, почему: мы стояли на скрипучем льду, под которым только что исчезло тело Анны, и эти слова казались зловещим предзнаменованием. Мы не произнесли «Аминь».
Лед стонал.
Мы шли домой молча. Луна-свидетельница плыла в небе, пристально вглядываясь в нас.
Теперь, в доме Оддюра, эти сдобренные brennivín воспоминания разожгли пламя в моей груди. Я готов. Каждый удар сердца отдается болью в ране, как будто затянувший ее тонкий слой новой кожи может порваться в любое мгновение. Еще десять вдохов – и все это станет неважным. Месть будет моим последним подарком Анне. А потом я свернусь в клубок и усну.
Оддюр по-прежнему храпит, распластавшись на кровати, как мертвец. Я провожу по его пальцу острием ножа, чтобы выступила кровь. Охнув, он просыпается и осоловело моргает в свете огня. Тут он замечает меня, замечает нож у меня в руке.
– Боже правый! – вскрикивает он и пытается вскочить, но руки и ноги у него связаны, и он тяжело падает на пол. – У меня нет денег. – Язык у него заплетается от спиртного. – Возьми оловянные тарелки.
– Не нужны мне твои тарелки. – Я улыбаюсь. Я не жесток, но слишком уж он смешон – полураздетый, потный, тяжело дышащий. Анна бы расхохоталась, увидев его таким.
– Ты хочешь золота? – заискивающе спрашивает он. – Я покажу тебе, где живет Гюннар Арнасон. У него есть золото, много. И драгоценный красный камень с кулак размером.
– Красный камень? – Меня это вовсе не интересует, но хочется понять, действительно ли Оддюр не только негодяй, но еще и лжец.
– И огромный. Я тебе помогу. Гюннар – болван, он меня и не заподозрит.
Я медленно наклоняюсь к нему, и лицо мое оказывается совсем близко от его лица. Его глаза по-прежнему полны страха, но теперь в них мелькает еще и надежда. И алчная хитрость. Голову даю на отсечение, никакого камня не существует. Если я сейчас развяжу Оддюра, он тут же прирежет меня и украдет мой кошелек.
– Стало быть, ты не только совратитель, но вдобавок лжец и вор?
Оддюр сводит брови и всматривается в меня.
– Да я… я тебя знаю. Кто…
– Не помнишь меня, Оддюр?
На его лице отражается ужас, и он пытается скрыть его, торопливо воскликнув:
– Йоун! Дорогой мой родич! – И заливается очень громким хохотом. – Да ты весь в грязи и совсем одичал. Славную ты придумал шутку. Но веревка режет мне руки. Я не смогу принести тебе эля, ежели у меня пальцы онемеют.
Я наклоняюсь ближе и рычу:
– Я пришел за Анной.
– За Анной? Она… – Глаза его бегают по сторонам. Лоб блестит от пота. – Я не знаю, где она. – И тут же прибавляет, но поздно: – Ходили слухи, будто она летом померла и ты ее схоронил.
– Ты знаешь, что это неправда.
Он облизывает губы.
– Неправда? Значит, она жива? – Он косится на нож. – Ты злишься. Коли ты не можешь уследить за собственной женой, Йоун, нечего срываться на мне.
– Она пришла в Стиккисхоульмюр. – Я слежу за его лицом. – Несколько недель тому назад. – Я делаю паузу. – Не интересно ли тебе узнать, где она пропадала?
Он сжимает кулаки, но ничего не отвечает.
– Так вот, она была в Тингведлире, – злобно чеканю я, вглядываясь в него. – Все это время я думал, что она мертва. Но она укрылась здесь. В твоем доме.
Он смотрит ошеломленно.
– Вовсе нет! Я не видал ее с самой вашей свадьбы. – Врет он складно, и весь вид его изображает оскорбленную невинность. – Поверь мне, Йоун.
– Лжешь! – Я приставляю нож к его горлу, надавливаю, и стучащий молоточками пульс через лезвие передается моей руке. – Господу противны лжецы, Оддюр. Хочешь умереть, прибавив еще и обман к списку твоих злодеяний?
Глаза его блуждают, он прерывисто дышит.
– Клянусь, я не видал ее. – Он сглатывает. – Убери нож… мне больно.
Я надавливаю сильнее.
– Кто отец ребенка?
Он растерянно моргает, и я еще сильнее вжимаю нож в его горло. Лезвие пропарывает кожу, и по металлу стекает капля крови.
– Кто?
Он сглатывает.
– Какого ребенка? Я ничего не знаю о ребенке. Мне больно, Йоун. – Он всхлипывает.
Плечи мои опадают, и я опускаю нож.
– Она не появлялась здесь?
Оддюр потирает горло.
– Говоришь, она благополучно вернулась к тебе? – хрипло бормочет он. – А… ребенок?
– Они оба мертвы, – мрачно отвечаю я. – Ребенок был уродцем и неправильно лежал в утробе. Пришлось разрезать Анне живот. Она умерла от потери крови.
Лицо его вытягивается, и он спрашивает надломленным голосом:
– Ей было очень больно?
– Да. – Во мне вскипает дикая ярость, и я не вижу причин щадить Оддюра. – Она умирала в страхе и агонии.
– Я надеялся… – Он прерывисто вздыхает.
– Как ты смеешь оплакивать ее? Это ты сделал ее несчастной и довел до отчаяния.
– Нечего обвинять меня.
– Ты отравил ей детство. – Я обвожу рукой полуразрушенный дом.
– Уж коли ты так ищешь виноватых, Йоун, на себя посмотри.
Я раскрываю рот от изумления.
Он приподнимается, и на его потном обрюзгшем лице написано злорадство.
– Что ж ты за мужчина, раз жена от безысходности сбежала от тебя?
Я трясу головой.
– Ты пренебрегал ею.
– Я? – Он смеется. – Это ты ею пренебрегал, Йоун. Она мечтала о ребенке, но…
– Не нарывайся, Оддюр.
– Хочешь правду? – ехидно ухмыляется он. – Ты выгнал ее из своей постели, потому что ты не мужчина. Я слыхал, что ты не можешь зачать ребенка, потому что тебя интересует совсем другое. Я слыхал…
Не успев даже подумать, я бью наотмашь. Голова его откидывается назад, а мой кулак обжигает боль. Я жду вспышки ярости, но он улыбается, и мне хочется бить Оддюра, покуда его лицо не превратится в кровавое месиво.
Однако сдержанность берет верх. Я успокаиваюсь и медленно выдыхаю.
Оддюр тихонько фыркает.
– У тебя кишка тонка убить меня, bóndi.
Мысленно я уже вытаскиваю из-за пояса второй нож и вспарываю ему горло. Однако не успеваю я пошевельнуться, как Оддюр вдруг подается вперед, выбивает у меня из рук нож, который со звоном отлетает куда-то в темноту, и набрасывается на меня. Я с грохотом падаю на пол и не успеваю даже сделать вдох, как он, пыхтя, уже придавливает меня своей тушей.
Он тянется ко мне связанными руками и сжимает мне горло здоровенной лапищей. Я задыхаюсь. Я хочу столкнуть его, но это все равно что пытаться поднять океан. От каждого движения рана вот-вот откроется снова.