Стеклянная женщина
– Анна… умерла, – хрипло ответил он.
– Покажи ее мне.
Пьетюр подхватил меня на руки, будто весу во мне было не больше, чем в ребенке, хотя я заметил, как резко он втянул в себя воздух.
– Оставь меня! – вскрикнул я. – Тебе же больно.
– Ерунда, – ответил он и, взвалив меня к себе на спину, принялся спускаться по лестнице. Пробираясь по снегу, он прижимал меня к себе. Каждый его шаг лезвием вонзался мне в бок, и я втягивал воздух сквозь стиснутые зубы.
Я прислонился головой к его теплому плечу, стараясь не показывать, как мне больно.
Анна лежала на постели, в ее объятиях покоился завернутый в одеяло ребенок. Роуса стояла на коленях подле них и держала Анну за руку. Плечи ее тряслись.
Я положил ладонь ей на плечо и ощутил каждую ее хрупкую косточку. Она дернулась и отодвинулась от меня.
– Я не чудовище, – сказал я, но слова мои прозвучали рыком, и она снова вздрогнула.
– Конечно, нет, Йоун, – пролепетала она, испуганно округлив глаза. Я видел, как бешено стучит ее сердце, по дрожанию нежной кожи в ямке между ключиц.
Я хотел улыбнуться, но получилась гримаса.
Тяжело дыша, я рухнул на скамью: каждый вдох казался мне языком пламени, лизавшим рану.
В смерти Анна была красива. Капризный рот ее утратил свои упрямые очертания, а лицо больше не искажала злоба, при жизни то и дело омрачавшая ее взгляд.
– Она была обречена с самого начала, – пробормотал Пьетюр. – Погляди, кожа да кости. Одному Богу известно, как она сумела сюда добраться.
Она хотела ребенка – и вот он у нее есть. Но произнести подобную жестокость вслух я не мог.
Я потянулся к крохотному сморщенному комочку.
– Бедное мое дитя!
Пьетюр покачал головой.
– Не твое.
Я нахмурился.
– Но…
– Этот ребенок не может быть твоим, Йоун. Ты же знаешь, что не может… – Он осекся, и я обхватил голову руками.
Роуса и Пьетюр переглянулись, и Пьетюр покачал головой: молчи, мол.
– В чем дело? Что она вам сказала?
– Это неважно, – отозвался Пьетюр.
– Скажи ему, – вмешалась Роуса так решительно, будто события последней недели ожесточили ее.
Пьетюр тяжело вздохнул.
– Скажи мне!
Оба они молчали.
– Ее дядя, – наконец еле различимо прошептала Роуса, и мне даже почудилось, что я ослышался. Я попросил ее повторить, потому что это было совсем, совсем невозможно.
Пьетюр взъерошил волосы.
– Пабби – Оддюр Тордсон.
– Нет! – Я вздрогнул, вспомнив того безмозглого пьяницу, в чьем доме Анна жила до нашей свадьбы. С ним она росла как трава. Я припомнил, что она избегала его как могла и то и дело уходила бродить по холмам. Мне вспомнилось и то, с какой радостью она согласилась стать моей женой – так отчаянно ей хотелось уехать из Тингведлира. Но близость со мной была ей неприятна, и когда я ложился на нее сверху, глаза ее наполнялись таким презрением и ненавистью, что у меня ничего не выходило.
Я закрыл глаза. Душа ее погружалась в омут, а я наблюдал за тем, как она снова и снова уходит под воду. Все мои попытки спасти ее ни к чему не привели.
– Я перережу Оддюру горло, – медленно выговорил я.
– Нет, Йоун, – сказал Пьетюр.
– Я этого так не оставлю.
– И все-таки придется.
– Но почему она решила вернуться к нему? – Я посмотрел на собственные руки и увидел, что они дрожат. – Почему не пошла куда-нибудь еще?
Пьетюр отвел глаза, и у меня снова возникло подозрение, что он угрожал ей. Но задать ему прямой вопрос я был не в силах. Чтобы подтвердить свою страшную догадку, мне пришлось бы обличить его, осудить его.
– Оддюр! – пробормотал я. – Я придушу этого жалкого подонка.
– Нет! – зашипел Пьетюр. – Тебя приговорят как преступника, и этим ты делу не поможешь. Весной мы отправимся на альтинг и потребуем правосудия.
Я злобно хохотнул.
– Как? Как можно обвинить его в том, что он изнасиловал мою жену, если я всем рассказал, что она в могиле?
Повисло молчание. В темноте за стеной падал снег, укутывая и пряча все на свете. Роуса по-прежнему держала Анну за руку, поглаживая ее сиреневые пальцы. Должно быть, почувствовав мой взгляд, она подняла голову и холодно посмотрела на меня.
– Теперь ты посадишь и меня под замок, чтобы я молчала?
Я растерянно уставился на нее.
– Роуса, я…
– Я никому не расскажу о ребенке, – перебила меня она. – Не ради тебя, а ради нее. Люди жестоки. – Она погладила Анну по бледной щеке. – Я не допущу, чтобы о ней снова пошли слухи.
Пьетюр, который только что, напрягшись, следил за Роусой, медленно выдохнул и прислонился к стене. Однако я знал, о чем он думает; о том же самом думал и я. Оставлять тело Анны в землянке опасно. Земля слишком промерзла, чтобы похоронить ее, но если сельчане увидят и ее саму, и обезображенное тельце ее внебрачного ребенка, поднимется страшный переполох. И тогда остаться bóndi я уже никак не смогу: Эйидль обвинит меня в убийстве.
Пьетюр сжал мою руку.
– Нужно сделать это сегодня.
– Земля еще несколько недель не оттает, – пробормотал я.
Роуса перестала шептать молитвы и набросилась на меня:
– Ты хочешь похоронить ее сейчас? Упрятать ее под землю, даже не оплакав?
– Кто ее оплакивать-то станет? – буркнул Пьетюр. – Ты ее не знала, Роуса. У нее не было друзей.
– Катрин любила ее.
– Катрин ее уже оплакала.
– Но ее не было на погребении, – продолжала Роуса с упрямством, вызывающе выставив подбородок. – Катрин любила ее, как собственную дочь. И потеряла ее, как собственную дочь. Ты говоришь, что ты не чудовище, но отказываешь…
– Ни в чем я Катрин не отказываю. – По-видимому, это прозвучало злее, чем я предполагал: Роуса сжалась. – Я не хочу, чтобы она опять страдала, – уже мягче прибавил я. – Разве твое горе утихнет, если ты разделишь его с Катрин? Разве ее скорбь вернет Анну?
Роуса опустила голову, и на руку ей капнула слеза.
Я сделал глубокий вдох и заговорил спокойнее.
– Мы должны уберечь Катрин от боли. Ты и сама видишь, что рассказать ей правду было бы жестоко.
Роуса ничего не ответила, только убрала прядь волос со лба Анны.
– Похороним ее сегодня, – сказал я.
Роуса прикусила губу. Взгляд ее недовольно сверкал, но она молчала.
Я потер глаза.