Стеклянная женщина

Она снова окинула взглядом поля и холмы, высматривая знакомый силуэт Паудля, но его нигде не было видно. Остальные сельчане потянулись по домам. Кое-кто, проходя мимо, здоровался с Роусой и тут же, повернувшись к соседям, начинал шептаться с ними. Роуса стискивала зубы и заставляла себя поздороваться. С тех пор, как умер пабби, все эти шепотки и сплетни постоянно преследовали ее. Иногда Роусе казалось, что она стоит голая в самой гуще снегопада, дрожа от холода, и все вокруг показывают на нее пальцем.
Подошла Хеди Лофтюрдоуттир и вложила в ладони Роусе пучок мха. Она была бледна, светло-голубые глаза бегали по сторонам.
– Для твоей мамы. Поможет от кашля.
Роуса кивнула и улыбнулась. Похоже, некоторые люди по-прежнему испытывают к ней сострадание. Она открыла было рот, чтобы поблагодарить Хеди, но та уже убежала, низко опустив голову, будто Роуса могла заразить ее какой-то страшной хворью.
Небо над головой походило на широко раскрытое голубое око. Ближе к полуночи оно бледнело, и солнце уходило за край горизонта, а потом в одно мгновение выныривало снова, расплескивая слабый молочный свет.
Вдали распласталась над землей покатая вершина Геклы. Она выплевывала в небо дым и пепел, а временами извергала черные камни и лаву, погребая под ними землю и людей на мили вокруг себя. Геклу издавна называли вратами в ад. Исландцы боялись ее, и многие предпочли бы умереть, чем поселиться поблизости. Однако Роуса и представить себе не могла жизни в другом месте.
Ведь тогда она была бы вынуждена расстаться с мамой. И с Паудлем.
Роуса стиснула в пальцах горстку земли и вдохнула запах черного мертвого пепла, день за днем обещавшего, что горы останутся здесь навсегда.
Было что-то успокаивающее в этой их строптивой непреклонности. Горы прогоняли мысли о призраках и духах. Прогоняли мысли об отъезде.

Два дня спустя к ним в дверь постучали. Роуса сразу поняла, кто это: в Скаульхольте никто никогда не стучался.
Она не стала ничего рассказывать маме ни о церковной службе, ни о широкоплечем незнакомце и теперь, услышав стук, застыла на месте.
Сигридюр пошевелилась, закашлялась и окинула дверь мрачным взглядом, как будто это дверь была виновата в том, что ее разбудили.
– Святые угодники! – пробурчала она. – Открой, Роуса.
Роуса притворилась, будто так увлеклась вязанием, что не слышала просьбы. Постучали еще раз. Она по-прежнему сидела неподвижно, пока мама, все еще кашляя, не махнула рукой в сторону двери.
Роуса вздохнула, отложила работу и отворила дверь. Поток света ослепил ее, и она только и сумела различить, что высокую широкоплечую фигуру.
– Komdu sœlar og blessaðar, – сказал Йоун низким, грудным голосом.
Она заслонила глаза от света.
– Komdu sœll og blessaður.
Сигридюр из постели проворчала:
– Если это купцы, закрой дверь. Мы продали обеих коров и всех овец, которых можно было продать. Больше мне не от чего избавляться.
– Мама, это гость. Мужчина, – укоризненно прошипела Роуса. Она снова повернулась к стоящему на пороге и улыбнулась: – Извините нас. После смерти пабби мама недолюбливает чужаков. Вы Йоун Эйрихссон, bóndi Стиккисхоульмюра.
Гость неловко склонил голову, и Роуса сочла это за поклон.
– Он самый. Позволите войти?
Под темными усами блеснули белые зубы, и лицо его смягчилось.
Сердце Роусы гулко стучало, но она снова улыбнулась в ответ.
Сигридюр поджала губы и попыталась сесть на постели.
– Не обессудьте. Мой муж умер несколько месяцев назад, и…
– Соболезную вашей утрате.
Сигридюр коротко кивнула.
– Говорят, и ваша жена тоже умерла.
Он вздохнул.
– Два месяца тому назад.
– Всего лишь? Я слыхала, будто вы схоронили ее ночью, а уже наутро отправились рыбачить. Что жена померла, что собака сдохла.
– Мама! – ахнула Роуса.
– Так и есть. Только погляди на него.
Йоун сложил ладони в молитвенном жесте.
– Я похоронил ее один, это правда. Я не… – Он вздохнул, поскреб бороду. Лицо его было обветренным, в уголках рта пролегали глубокие складки, взгляд вдруг потемнел, словно захлопнули дверь. – Моей жене внезапно сделалось худо. Меня это… ошеломило. Она родом из-под Тингведлира, и в моем селении у нее было мало друзей.
Роуса вскинула руку.
– Я прошу прощения. Мама все еще скорбит, и… Боль потери остра, мы ощущаем ее каждый день.
Она указала на просевшую дерновую крышу и проломившиеся балки – древесину для починки можно было приобрести только у заезжих купцов. Из вежливости Йоун не стал откровенно разглядывать эти признаки бедности, но сочувственно кивнул.
– Вы не обязаны оправдываться, – продолжала Роуса. – Все согрешили и лишены славы Божией [4].
– Верно. – Лицо его просветлело, и голос потеплел.
Сигридюр фыркнула. Когда Магнус был жив, она вела себя сдержанней, но после его смерти перестала заботиться о том, что о ней подумают.
Однако Йоуна, казалось, это ничуть не задело. Он тяжело вздохнул.
– У меня, как и у всех, есть враги, которым только дай посплетничать. Но я оплакивал жену, поверьте. Мне горько, что я не сумел помочь ей.
Тут даже у Сигридюр хватило такта придержать язык.
Йоун повернулся к Роусе.
– Я слышал, епископ Магнус был человек добродетельный. Достойный глава достойного семейства.
Сигридюр снова нахмурилась.
– Как видите.
Повисло тяжелое молчание.
Сигридюр не сводила глаз с лица Йоуна.
– Роуса, – бросила она, – принеси-ка гостю еды и питья.
Роуса отодвинула штору из воловьей кожи и прошла в чулан. Отсюда все по-прежнему было слышно. Голос Сигридюр зазвучал так резко, что она вздрогнула.
– Вам стоило к Маргрьет наведаться. У нее и овцы, и дочери есть. Уж она-то не откажется выменять кого-нибудь из них на пару локтей домотканого сукна или на мешок сушеной рыбы весом со свой товар.
Роуса зачерпнула и плюхнула на тарелку немного skyr, налила две кружки эля и поспешила обратно в baðstofa.
Губы Сигридюр были сжаты.
– Я устала. – Она кивнула на дверь. – Спасибо, что зашли к нам. Bless.
Йоун поклонился.
– Bless. Извините за беспокойство.
Он повернулся к двери.
Роуса бросила на Сигридюр свирепый взгляд.