Стеклянная женщина

Роуса ахает от ужаса, но Йоун смеется.
– Мы шутим, Роуса. Эйидль все пальцы себе сожжет, а на моей голове и волоска не подпалит.
Он смотрит туда, где остался Эйидль, и смех его обрывается.
– Однако ж нужно поостеречься. Когда с ним рядом Олав, он становится куда храбрей. Одному богу известно, что он тогда может наговорить. – Тут Йоун поворачивается к Роусе. – Извини меня, Роуса. Милости прошу! – Он протягивает к ней руки и делает шаг, будто собираясь снять ее с лошади, но останавливается и кланяется.
Смешавшись, она наклоняет голову в ответ.
– Спасибо.
Кто такой Олав? Спросить она не решается.
– Погляди, Пьетюр, до чего она скромна. Кроткая, что твоя пташка! Нравится ли тебе твой новый дом, Роуса? – Шея его в вырезе рубахи блестит от пота.
– Он очень… красив.
– Вот и славно. Ты будешь счастлива здесь, хоть мне и придется надолго оставлять тебя одну.
– Я… Конечно.
– И так послушна! Твой пабби хорошо тебя воспитал. Поди сюда.
Роуса спешивается, кланяется и протягивает руку. Йоун целует ее пальцы. Она подавляет желание вырваться. Его грубые лапы неприятно шершавы.
– Не слишком ли тебя утомило путешествие? Осенью, в дождь, дорога бывает трудна. – Он сжимает ее ладонь. – Надеюсь, нынешняя зима будет лучше прошлой. В том году только мой дом не пострадал от снега. Эйидль чуть не лопнул от злости. Но тебе здесь опасаться нечего.
Роусе хочется сказать ему, что она устала и мечтает вернуться домой, что Пьетюр заставил ее всю ночь провести в седле, а вчера вечером грозился вырезать человеку глаза ножом.
Однако она выдавливает из себя улыбку. От этого сводит скулы.
– Благодарю.
Взгляд Йоуна проясняется, словно напряжение наконец отпускает его. Ее рука потеет в плену его великанской ладони.
– Что твоя мама? – спрашивает он.
– Ей легче. Отвар из мха, который привез Пьетюр, помог от кашля, и теперь, когда у нее появился торф для растопки, в доме посуше стало. Мы тебе очень признательны.
Он отмахивается, будто отгоняет мух.
– Ну, полно. Теперь тебе нужно поесть. Пьетюр займется dagverður.
Пьетюр, до того молча наблюдавший за ними, приподнимает брови. Оба мужчины смотрят на Роусу и выжидающе молчат.
– Нет, – говорит она. – Я приготовлю dagverður на всех.
Йоун вжимает пальцы в ее ладонь.
– До чего ты послушна, – говорит он. – Идем.
И он зовет Роусу осмотреть дом, а Пьетюр остается на улице.
Прежде она думала, что муж введет ее в baðstofa, чтобы она исполнила свой долг – в ее воображении смутно рисуются обнаженные тела, и при мысли о неминуемой боли ее бросает в дрожь. Она внутренне замирает в ожидании поцелуя. Нет, она не отпрянет. Нужно поцеловать его в ответ.
Однако Йоун не останавливается в baðstofa. Он показывает ей четыре кровати – коротких, но довольно широких, чтобы в каждой поместились двое. Воздух густо пропитался дымной горечью от открытого очага. Все это знакомо Роусе, пускай здесь и не так тесно, как у них в Скаульхольте. Над головой, где она привыкла видеть пласты дерна с корнями, тянутся ряды плотно сколоченных досок, образуя потолок. Наверх ведет приставная лестница. Роуса кладет ладонь на ступеньку.
– Убери руки! – сурово велит Йоун. – Сюда.
Он ведет ее в просторную кухню. Роуса прежде никогда не видела кухонь. Приземистый стол, табуретка и – небывалая роскошь! – высокий каменный hlóðir для готовки вместо открытого огня. Йоун изучает ее лицо, будто выжидая чего-то, и наконец подходит ближе. На скулах у него перекатываются желваки. Он нависает над ней потной громадой.
Роуса сглатывает.
– Дом… очень хорош.
– Господь вознаграждает послушных. Я всегда полагал справедливым, что почтительность заслуживает награды, а непокорность – наказания.
У Роусы пересыхает во рту, но она не в силах удержаться от вопроса:
– Здесь есть чердак?
– Это наша с Пьетюром работа. Очень уж мне по душе пришелся заморский обычай строить дома в высоту. Как-то я отправился на торговом корабле в Данию, чтобы продать пару кречетов…
– Пару? – Кречеты ценятся дороже золота.
– За них дорого заплатили холстиной и коровами. А стоило мне увидать, какие дома строят в Дании и на Шотландских островах, я сразу понял, что мне нужен чердак. Тихое уединенное местечко.
– Могу я на него посмотреть? На чердак?
Йоун внезапно настораживается.
– Он заперт.
– Хоть одним глазком взглянуть?
Лицо его каменеет, словно в ее просьбе есть нечто непристойное.
– Там лежат мои бумаги и прочие личные вещи, которые женщине ни к чему.
– Пабби научил меня грамоте. Я могу быть тебе полезна. И я никогда не видела чердаков. – Выжидающе улыбнувшись, Роуса уже поворачивается было к лестнице.
– Стой!
Она застывает.
Он почесывает темную бороду и продолжает, уже мягче:
– Библия учит нас, что жены должны повиноваться своим мужьям [14].
– Но…
Он вскидывает ладонь.
– Говоришь, маме твоей стало лучше? И мясо, что я присылаю, пришлось ей по вкусу? Нет нужды снова меня благодарить. Нетрудно быть щедрым с такою послушною женою.
Она так и раскрывает рот. Он легонько приподнимает ее подбородок, так что зубы клацают друг о друга, и холодно улыбается.
– Сюда. – Он берет ее под руку и ведет сперва в чулан, доверху забитый бочонками со skyr, а затем в кладовую, где со стропил свисает сушеная треска. – Я научу тебя потрошить и сушить рыбу, Роуса. А покамест мы заготавливаем сено. Умеешь ты косить?
Она кивает, вспоминая, как всхлипывает трава, когда в нее врезается лезвие косы.
– Вот и славно, – говорит он. – Принесешь нам dagverður и будешь помогать.
Она снова кивает. Скулы ломит. Бесконечный перечень обязанностей вызывает дурноту: ей предстоит стирать, готовить, прибираться, чинить белье, потрошить рыбу, косить. И этот запертый чердак… Да она свалится от изнеможения.
Йоун продолжает:
– У нас есть хлев и землянка, где хранятся рыболовные снасти и всякие орудия для работы в поле. Она заперта. К ней даже не думай подходить. – Глаза Роусы округляются, и он прибавляет: – Воры таскают веревки. Да и сами орудия острые. Мы живем в отдалении, и случись тебе пораниться, твоих криков никто не услышит.