Лучшие рассказы
Я мрачно смотрел на воду.
– У вас все в порядке?
Обернувшись, я увидел стоящего рядом Праведника Дундаса.
– Рано вы встаете.
– Плохо спал. Страшно холодно.
– Надо было сказать администратору. Вам бы принесли обогреватель и еще одеял.
– Мне это даже в голову не пришло.
Дышал он с огромным трудом.
– А у вас все в порядке?
– Нет, черт побери. Стар я. Вот доживешь до моих лет, парень, у тебя тоже будет не все в порядке. Но когда ты помрешь, я буду еще тут. Как работа?
– Не знаю. Я больше не пишу сценарий, а «Греза художника», рассказ о волшебных фокусах викторианских времен, не двигается с места. Действие происходит на морском побережье в Англии, в дождь. На сцене фокусник показывает свое искусство, и публика неуловимо меняется. Это их глубоко трогает.
Он медленно кивнул.
– «Греза художника». Ну-ну. А себя вы кем представляете, художником или иллюзионистом?
– Не знаю. Мне кажется, ни то, ни другое.
Собравшись было уходить, я вдруг вспомнил одну вещь.
– Мистер Дундас, – спросил я, – а у вас есть сценарий? Написанный вами?
Он покачал головой.
– И вы никогда не писали сценариев?
– Только не я.
– Честно?
Он ухмыльнулся:
– Честно.
Я вернулся к себе. Пролистал английское издание своих «Сынов человеческих», спрашивая себя, как получилось, что была издана такая нелепая писанина, зачем Голливуд купил на нее права, и почему теперь они не хотят снимать по книге фильм.
Вновь принявшись за «Грезу художника», я потерпел прискорбную неудачу. Герои были как неживые. Они не могли ни дышать, ни двигаться, ни говорить.
Я пошел в туалет и пустил в унитаз ярко-желтую струю. По зеркалу пробежал таракан.
Вернувшись в гостиную, я создал новый файл и написал:
Я вспоминаю Англию. Шел дождь.Театр на пирсе, странной тени след…Смешались страх, и магия, и ложь.Страх слыть безумцем вечно вводит в дрожь.Как в сказке, магия спасет от бед.Я вспоминаю Англию. Шел дождь.В моей душе лишь пустоту найдешь,Над одиночеством не одержать побед.Смешались страх, и магия, и ложь.Клубок из правд всем видится как ложь.Лицо скрывая, не увидишь свет.Я вспоминаю Англию. Шел дождь…Маг палочкой взмахнет – и даст ответ,Всю правду скажет – только толку нет.Я вспоминаю Англию. Шел дождь.Смешались страх, и магия, и ложь.Я не знал, хорошее ли вышло стихотворение, но это не имело значения. Я написал нечто для себя новое и неожиданное, и это было чудесно.
Заказав завтрак в номер, я попросил принести обогреватель и парочку одеял.
На следующий день я написал шестистраничный сценарный план к фильму под названием «Головорез», где Джека Головореза, серийного убийцу, с вырезанным на лбу огромным крестом, казнят на электрическом стуле, но он возвращается в видеоигре и овладевает сознанием четырех парней. Пятый его побеждает, предав огню электрический стул, который был выставлен в качестве экспоната в Музее восковых фигур, где днем работала его девушка, которая ночью исполняла экзотические танцы.
Я по факсу отправил на студию свой план, а сам отправился спать.
Отходя ко сну, я искренне надеялся, что студия официально отвергнет мой сценарий и я наконец смогу вернуться домой.
* * *
Во сне я увидел иллюзион, в котором человек с бородой и в бейсболке затащил на сцену экран и ушел. Серебристый экран завис в воздухе без всякой видимой опоры.
Но вскоре замерцал, и началось немое кино: я увидел женщину, которая смотрела прямо на меня. Это была Джун Линкольн, это она мерцала на экране, и это она из него вышла и уселась на краешке моей кровати.
– Ты пытаешься сказать мне, чтобы я не сдавался? – предположил я.
В душе я понимал, что это сон. Я смутно помнил: мне известно, что эта женщина – звезда, и сожалел о том, что ни один из ее фильмов не сохранился.
В моем сне она была воистину прекрасна, несмотря на белый след вокруг шеи.
– С чего бы мне это делать? – удивилась она.
В моем сне от нее пахло джином и старым целлулоидом, хотя я и не помню, чтобы в моих снах от кого-нибудь чем-нибудь пахло. Она улыбнулась мне безупречной черно-белой улыбкой:
– Я ведь вышла из игры, не так ли? – и прошлась по комнате. – Не могу поверить, что этот отель все еще существует, – добавила она. – Я здесь трахалась. – Ее голос трудно было различить сквозь потрескивание и шипение.
Вернувшись к кровати, она уставилась на меня, как кошка смотрит на мышиную нору. Спросила:
– Ты мой поклонник?
Я покачал головой. Она подсела ближе и взяла мою теплую руку своей серебристой рукой.
– Никто уже никого не помнит, – сказала она. – В этом городе в тридцати минутах.
Мне хотелось спросить ее кое о чем.
– Куда подевались звезды? – решился я. – Я все гляжу на небо, их там нет.
Она указала на пол:
– Ты смотрел не туда.
Оказалось, что пол в моем шале – это тротуар, и на каждой его плитке изображена звезда, а рядом значится имя, из тех, которые ни о чем мне не говорят: Клара Кимбол Янг, Линда Арвидсон, Вивиан Мартин, Норма Телмеддж, Олайв Томас, Мэри Майлз Минтер, Сина Оуэн…
Джун указала на окно:
– И еще там.
Окно было открыто, и из него я мог видеть весь простиравшийся подо мной Голливуд: бесконечное пространство мерцающих разноцветных огней.
– Разве это не лучше, чем звезды? – спросила она.
И она была права. Я даже видел созвездия уличных фонарей и автомобильных фар. Я кивнул.
Ее губы коснулись моих.
– Не забывай меня, – прошептала она, но так печально, словно заранее знала, что ее просьба напрасна.
Я проснулся от телефонного звонка. Сняв трубку, сипло что-то пробормотал.
– Это Джерри Квойнт, со студии. Нам необходимо встретиться на ланче.
Снова нечто нечленораздельное.