«Крысиный остров» и другие истории

— Забей, полицейские на хвосте нам не нужны, — отмахнулся Толстяк.
— Отвези его в больницу, — велел я.
Толстяк повернулся ко мне. Физиономия у него раскраснелась от гнева.
— И это говорит тот, кто отпустил одну из этих отморозков.
— Смысла убивать ее не было. Она все равно сбежала бы.
— Мы здесь, чтобы наказать, Адамс. А ты просто ищешь свою дочь и для этого пользуешься нашей помощью. Оно бы и ладно, но не хрен тогда изображать за наш счет доброго самаритянина. Расскажи-ка Симону, что эта девка не заслужила пули.
Я посмотрел на Симона. Повар, полноватый, с мягким голосом, добрыми глазами и заразительным смехом. Да, мы и смеялись тоже. К Симону и его родным тоже наведались бандиты с мертвой Юстицией на шлемах. Они стреляли гранатами из базуки, и за несколько секунд дом охватил пожар. Жена и сын с ожогами по-прежнему лежали в больнице, и никто не знал, выживут ли они.
— Что скажешь, Симон? — спросил я. — Лучше было бы, если б Толстяк ее убил?
Симон долго смотрел на меня.
— Не знаю, — наконец ответил он.
— Поможешь Чангу отвезти Рубена в больницу?
Симон кивнул.
В гостиную вошли Даунинг с Ларсеном.
— Нашли кого-нибудь? — спросил Толстяк.
Они не ответили. А на меня старались не смотреть. Остатки надежды во мне умерли.
 
Эми лежала в подвале, на грязном матрасе. Они заперли ее в прачечной, которая, похоже, не использовалась. Не для того, чтобы Эми не убежала, а чтобы спрятать тело. Я уставился на нее. Сердце мое остановилось. Мозг лишь регистрировал происходящее. Если она не умерла от чего-то еще раньше, то причина смерти очевидна: лоб был раскроен.
Я вышел в коридор, где ждали Ларсен и Даунинг.
— Давайте допросим их. — Я кивнул наверх, где в гостиной сидели связанные бандиты.
— Ты не хочешь сначала… — начал Ларсен.
— Нет, — покачал я головой, — давайте приступим.
Ответ на вопрос, кто виноват, мы получили быстро — воспользовались старым, но эффективным методом, за который я в бытность мою адвокатом критиковал полицейских.
Мы развели бандитов по комнатам и оставили их на какое-то время там, после чего стали парами заходить к ним, делая вид, будто уже поговорили с остальными. Говорил я, и первые мои слова были одинаковыми:
— Не скажу, кто именно, но один из ваших только что сообщил, что мою дочь Эми убил ты. Кто тебя заложил, сам догадаешься. Я же с удовольствием пристрелю тебя через пять минут, если ты не убедишь меня в том, что на самом деле убийца не ты.
Такой неприкрытый блеф кто-нибудь из них наверняка разоблачил бы. Однако полной уверенности ни у кого из них не было. По крайней мере, уверенности в том, что остальные десять тоже раскусят вранье. Поэтому вот и задачка: почему я должен молчать и надеяться, что это блеф, если кто-нибудь другой наверняка расколется?
После четырех допросов двое сказали, что это Брэд. После шести мы точно знали, что он сделал это в спальне клюшкой для гольфа. Я пошел к Брэду, сидевшему в одном из двух кабинетов, и выложил все, что мы узнали.
Он откинулся на спинку кресла, прямо на связанные за спиной руки, и зевнул.
— Ну валяй, пристрели меня тогда.
Я сглотнул, выжидая. Я ждал. И дождался слез. Не моих, а его. Они капали на письменный стол из серого состаренного тикового дерева и впитывались в древесину.
— Я не хотел, мистер Адамс, — всхлипывал он, — я любил Эми. Всегда любил. Но она… — он судорожно вздохнул, — она меня презирала. Считала, что я для нее недостаточно хорош, — он хохотнул, — я, наследник самого богатого человека в городе. Каково, а?
Я не ответил. Он поднял взгляд и посмотрел на меня:
— Она сказала, что ненавидит меня, мистер Адамс. И знаете что — тут я с ней солидарен. Я тоже себя ненавижу.
— Можно считать это признанием, Брэд?
Он посмотрел на меня. Кивнул. Я взглянул на Ларсена, и тот тоже коротко кивнул, подтверждая, что мы с ним слышали одно и то же. Мы поднялись и вернулись к ожидающему нас Даунингу.
— Сознался, — сказал я.
— И что будешь делать? — спросил Ларсен, тоже выходя в коридор.
Я перевел дыхание.
— Посажу его в тюрьму.
— В тюрьму? — усмехнулся Даунинг. — Да его вздернуть надо!
— Ты хорошо подумал, Уилл? — спросил Ларсен. — Ты же понимаешь, что, если сдашь его полицейским, его на следующий день выпустят.
— Нет, он отправится в свою собственную тюрьму.
— В смысле?
— В тюрьму, где он запер Эми. Предварительное заключение, пока я не подготовлю дело и не передам в суд.
— Ты хочешь… чтобы сын Колина Лоува предстал перед судьей и присяжными?
— Разумеется. Перед законом все равны. На этом основана наша нация.
— А вот тут, Адамс, боюсь, ты ошибаешься, — сказал Даунинг.
— Правда?
— Наша нация основана на праве сильнейшего. Тогда дела обстояли так же, как сейчас. А все остальное — представление для галерки.
— Ну что ж, — проговорил я, — может, получится быть сильнейшим и справедливым одновременно.
Меня прервал крик. Кричали за домом.
Мы бросились туда, но опоздали.
— Черномазый признался, — сказал Толстяк.
В руках у него был факел, и в его отсветах лицо блестело от пота. Толстяк, как и мы, глядел на большой дуб. Вокруг замерли все остальные. Все мы молчали.
На нижней толстой ветке болтался парень, подвешенный за веревку на шее. Высокий, тощий, лет шестнадцати, в футболке с надписью «Хаос», похоже самодельной.
— Герберт! — хрипло крикнули из окна.
Я обернулся, но никого не увидел.
— Мы уже получили признание, — сказал я, — ты повесил не того.
— Не о том признании речь, — усмехнулся Толстяк, — этот признался, что он подпалил дом. А повесил его не я, а вот он. — Толстяк показал на человека, стоявшего прямо под повешенным.
Это был Симон, наш душевный повар. Скрестив на груди руки, он смотрел на труп и что-то бормотал. Возможно, молился. За своих обожженных родных. За убитого. За самого себя. За всех нас.
 
С остальными мы никогда не обсуждали, как поступим с членами «Хаоса». Основной задачей было освободить Эми, и мы не сомневались, что члены банды, оказавшие сопротивление, пощады не дождутся — их убьют или искалечат, и большинство из нас считали такую месть вполне достаточной. Но что с ними делать, если они сдадутся — как сейчас, — мы так и не решили.
Вариантов, собственно говоря, имелось три. Казнить их. Изувечить их. Или отпустить.