Пыль и пепел. Или рассказ из мира Между

В черном каменном стакане торчала одноразовая шариковая ручка, старая «вставочка» с пером, внутри еще было немного пыли и две скрепки.
Я провел рукой под столешницей. Глянул под стол, только там не было никакого листа, приклеенного снизу, даже жевательной резинки не имелось. Я заглянул под стул.
И я понятия не имел, чего ищу.
Потом я открыл окно и ощупал подоконник, снаружи и снизу. Вынул поочередно все ящии и осмотрел их со всех сторон.
Затем пригляделся к стенам. В них торчало с десяток головок гвоздей. В самых разных местах. Картинки, которые на них висели, исчезли, но как раз в этом ничего странного не было. Странным было то, что все эти гвозди были покрыты толстым слоем краски. Я провел ладонью по стене, на пальцах остался слабый белый след, словно бы мела. Стены побелили. Или на них что-то было?
На полу лежала дорожка.
Я уже несколько раз глядел на нее, чувствуя, что что-то в ней мне не соответствует. Она была здесь, словно сбой.
Дорожка как дорожка. Скромная, шерстяная. Три метра на полтора, с абстрактным узором из бежевых и темно-коричневых треугольников. Она не казалась особо шикарной, не производила впечатления чего-то несоответственного, даже в монашеской келье.
Дорожка занимала практически все свободное пространство пола, но именно в этом и заключается смысл существования всяческих дорожек и ковриков. А чего я ожидал? Власяницы на полу?
И вот тут-то я увидел что-то белое. Оно лежало под дорожкой, выставляя только лишь маленький уголок. Я отвернул край дорожки, и оказалось, что это этикетка – прямоугольник белого картона, прикрепленный кусочком лески к основе коврика.
"IKEA" - гласили черные буквы. "Дорожка Fjóllsgglund".
Новехонький.
Возможно, дело было в том, чтобы приготовить келью для нового жителя.
Свернул дорожку, как только было можно, не передвигая мебели. Осмотрел доски под низом: потемневшие, суровые, пропитанные тысячами слоев воска или какой-то специальной пасты. И даже не сразу заметил это.
Тропку мелких, круглых пятен, не больших, чем монета в один грош или даже меньше. Чуточку темнее древесины старого паркета, но как только заметишь первое – довольно четких. Их было, самое большее, десятка полтора, мелких и разбросанных довольно редко. Каждое идеально круглое. С веночком следов от микроскопических капелек вокруг. Кровь – штука густая. Если и капает, то крупными каплями. А эта здесь капала с достаточной высоты, то есть, тот, кто истекал кровью, стоял или шел от стола к двери.
И это не было следом какой-то резни. Кровотечение не было более серьезным, чем, скажем, из носа. Но в таком случае крови было бы, наверное, чуть побольше, но это была бы одна-единственная дорожка. Один ряд пятен. Здесь же пятна растягивались в полосу шириной в, как минимум, полметра, словно бы некто истекал кровью из нескольких мелких, но глубоких ран одновременно.
Некоторые следы пытались стереть, но это лишь ухудшило дело и размазало их в полукруглые полосы. После того тот, кто эти следы стирал, плюнул на это и бросил на пол дорожку.
- Книжки надо читать, темная твоя душа, - буркнул я. – Хотя бы “Одиссею”. Кровь смывают уксусом.
Я заглянул под одеяло на лежанке, но постельного белья не обнаружил. Матрас тоже был новым и назывался Yggdlar но это вовсе не означало нечто странное, раз кто-то должен бы здесь вскоре поселиться. Впрочем, именно матрас в монастыре – это, предположительно, наиболее хлопотный след после человека.
Он что, бичевал себя здесь? А потом, истекая кровью, побежал в часовню?
Михал?
Я еще раз заглянул под кровать, но увидел лишь немногочисленные клубки пыли.
И две палочки.
Одна лежала довольно близко, на расстоянии вытянутой руки.
Длиной она была с ладонь, из коричневой древесины и заканчивалась чертовски острым шипом. Колючка. Твердая словно железо колючка тропического дерева.
Я достал и вторую, практически идентичную, разве что чуточку покороче. Мне показалось, что на концах они темнее, чем у основания.
В кармане куртки я нашел гигиеническую салфетку, плюнул на нее и протер кончик колючки. На поверхности салфетки появилась буроватая полоска.
Кровь.
Колючки я завернул в салфетку и спрятал в карман куртки.
Потом достал табак, пакет папиросной бумаги, свернул себе сигарету, понюхал ее и сунул за ухо.
И вот тут мне показалось, будто бы кто-то за мной стоит. Я резко повернулся, но увидел лишь окно, мокрую крышу, покрытую блестящей черепицей и серое, словно некрашеное полотно, небо.
А потом почувствовал, что мне становится холодно. По левой стороне тела скользнула дрожь, словно бы я отерся о наэлектризованную пластиковую пленку. Дохнул и увидел облачко пара.
Двери шкафа открылись со скрипом. Я увидел деревянные внутренности и ряд пустых вешалок. Они слегка колыхались.
И больше ничего.
Монах так неожиданно постучал в дверь, что я прямо вздрогнул. Я глянул в шкаф, но не обнаружил ничего чрезвычайного, поэтому вышел, забирая пакет с собой.
- Нашли что-нибудь? – спросил молодой тихо, когда мы шли через двор.
- А что я должен был найти? Ведь там же совершенно пусто.
Он ввел сложный код, клавиши издавали под его пальцами певучие звуки, похожие на воздушные колокольчики. Замок зажужжал.
Я остановился на пороге.
- Боже благослови… - произнес он, глядя с тоской над моим плечом в узкую улочку и стены дома напротив. Мне показалось, что у него нет желания закрывать эту калитку за мной.
- Боже благослови, - ответил я. – И пускай брат будет поосторожнее с шипами.
Потом ушел, увидев его внезапно расширившееся страхом глаза.

 
ГЛАВА 2
Доставленную из-за могилы посылку я распаковал ближе к вечеру. Хотелось сделать это сразу, но в тот день как раз пришлось поработать.
Ничего сверхъестественного – дежурство в конторе с двенадцати до половины третьего, которое я просидел, тыкая одним пальцем по клавиатуре, неспешно творя статью для "Acta Aetnologica" и ожидая какого-нибудь студента, которому я мог бы понадобиться, потом провел семинар с третьекурсниками. В пять был снова дома. Людям, тянущим лямку в какой-нибудь корпорации, нечто подобное сложно было бы вообще посчитать за работу. Как правило, я бы разорвал пакет и посмотрел, что находится под бумагой. Но не в этот раз. Что-то здесь было не так, и я ничего из всего этого не понимал, знал только, что все может быть важным.
Я действовал так, словно бы имел дело с бомбой. Осторожно разрезал серый шнурок, тщательно отвернул бумагу и осмотрел ее со всех сторон, чуть ли не обнюхал, но она оказалась самой обычной коричневой бумагой для упаковки, купленной в писчебумажном магазине.