Слухи, образы, эмоции. Массовые настроения россиян в годы войны и революции (1914–1918)
Поэт-сатирик Валентин Горянский в стихотворении «Запасные» выразил аналогичные чувства от мобилизации, взглянув на нее глазами тех, кто навсегда провожал своих родных и близких, оставаясь в осиротевших домах и деревнях:
Сеялась нудная мгла,Шли серединой дороги,Черная грязь оплылаВ лапти обутые ноги…В зареве красном погасДень, не дождавшись заката,Бабы голосили враз,С плачем бежали ребята.Дед вдоль завалины полз…В бороду, сбитую паклей,Прятал непрошеных слезЕдкую каплю за каплей…А. Ахматова отозвалась на начало войны стихотворением «Июль 1914», в котором от темы вдовьего плача переходила к описанию эсхатологических картин:
Стало солнце немилостью Божьей,Дождик с Пасхи полей не кропил.Приходил одноногий прохожийИ один на дворе говорил:«Сроки страшные близятся. СкороСтанет тесно от свежих могил.Ждите глада, и труса, и мора,И затменья небесных светил»… [1556]В этих строчках поэтесса точно подметила характерную особенность периода мировой войны — распространение странниками предсказаний о грядущем Апокалипсисе. Другое стихотворение «Утешение» было написано, по всей видимости, под впечатлением ухода на войну добровольцем Н. С. Гумилева. Тут уже в роли потенциальной вдовы оказывалась сама Ахматова: «Вестей от него не получишь больше, / Не услышишь ты про него. / В объятой пожарами, скорбной Польше / Не найдешь могилы его. / Пусть дух твой станет тих и покоен, / Уже не будет потерь: / Он Божьего воинства новый воин, / О нем не грусти теперь» [1557]. Сам же Гумилев, сохраняя верность принципам акмеизма, видел в войне романтическое приключение:
И залитые кровью неделиОслепительны и легки.Надо мною рвутся шрапнели,Птиц быстрей взлетают клинки.Я кричу, и мой голос дикий,Это медь ударяет в медь.Я, носитель мысли великой,Не могу, не могу умереть.Словно молоты громовыеИли воды гневных морей,Золотое сердце РоссииМерно бьется в груди моей.И так сладко рядить Победу,Словно девушку в жемчуга,Проходя по дымному следуОтступающего врага.Игорь Северянин занял весьма «удобную» позицию: он осуждал милитаристский дух, для которого война оказывалась «забавой, игрой, затеей шалуна», обращая внимание на ее кровавую, разрушительную природу, но вместе с тем адресовал свои обличительные вирши исключительно немцам, хотя первые строчки стихотворения вполне можно отнести и на счет Н. С. Гумилева:
Война им кажется забавой,Игрой, затеей шалуна.А в небе бомбою кровавойЛетящая творит лунаСолдата липою корявойИ медью — злато галуна.…Что ж, забавляйтесь! Льет отрадуВо всей Вселенной уголкиБлагая весть: круша преграду,Идут, ловя врага в силки,К Берлину, к Вене и к ЦарьградуБлагочестивые полки!З. Гиппиус иронизировала над Игорем Северяниным, который чуть не был призван в армию, отправлен в казарму, но многочисленные поклонницы модного поэта бросились во все инстанции, канцелярии и освободили своего кумира. Поэт вернулся к привычному богемному образу жизни, однако по-прежнему продолжал воспевать войну и мобилизацию, которой ему чудом удалось избежать. При этом, несмотря на общий воинственный тон стихов, он оправдывал свое уклонение от воинского долга, осторожно проводя мысль о том, что служители муз в окопах лишь будут мешать солдатам сражаться, зато, когда армия врага будет окончательно разбита, поэт согласится повести в поверженную столицу армию-победительницу:
Неразлучаемые с МузоюНи под водою, ни в огне,Боюсь, что будем лишь обузоюСвоим же братьям на войне…— Друзья! Но если в день убийственныйПадет последний исполин,Тогда ваш нежный, ваш единственный,Я поведу вас на Берлин!На фронте над Северянином смеялись, чувствуя его фальшь. И. Зырянов вспоминал эти северянинские строчки, называя его «кумиром дегенеративных психопаток и скучающих барышень»: «И кто бы мог подумать, что этот худосочный неврастеничный юноша с лошадиным лицом, с идеальным пробором на голове обладает таким воинственным характером и метит в Наполеоны?! Воистину уж „война родит героев“» [1558]. Молодой военный врач Ф. Краузе писал своей невесте о военных буднях: «Вечером по просьбе Барченкова я принес к ужину Игоря Северянина. Барченков громко и с выражением читал его стихи, а мы покатывались. Впрочем, есть у него и отдельные красивые, неподдельно искренние стихотворения» [1559]. Впоследствии Краузе «без сожаления» отдал северянинский сборник стихов.
Молодые художники-авангардисты также подшучивали над поэтом. Михаил Ле-Дантю написал шаржированную картину «Поход на Берлин Игоря Северянина, вождя эгофутуристов», на которой были изображены члены Союза молодежи и поэты-эгофутуристы. Тем самым война, являвшаяся для одних сакральной категорией, для других представлялась поводом для «карнавала».
Впрочем, записывать Северянина в милитаристы или Наполеоны было бы неверно. При всей внешней браваде и стремлении к эпатажу поэт ощущал безумие эпохи и создал в одном из стихотворений 1914 г. образ сошедшей с ума планеты, причем вплел его в контекст эсхатологических предчувствий, тем самым весьма точно запечатлев настроения определенных кругов общества:
На днях Земля сошла с умаИ, точно девка площадная,Скандалит, бьет людей, в домаВрывается, сама не зная —Зачем ей эта кутерьма.Плюет из пушек на поляИ парится в кровавых банях.Чудовищную чушь меля,Извиртуозничалась в браниУмалишенная Земля.Попробуйте спросить ее:«В твоей болезни кто в ответе?»Она завоет: «Сети — в лете!Лишил невинности моеСвятое тело Маринетти!..Антихрист! Антихрист! Маклак!Модернизированный Иуда!Я немогу… Мне худо! Худо!»Вдруг завопит и, сжав кулак,От себя бросится, — отсюда.Она безумна — это факт…Северянинский образ сошедшей с ума Земли перекликается с метафорой «красного смеха» Л. Андреева: «Это красный смех. Когда земля сходит с ума, она начинает так смеяться. Ты ведь знаешь, земля сошла с ума. На ней нет ни цветов, ни песен, она стала круглая, гладкая и красная, как голова, с которой содрали кожу» [1560].