Эта ласковая земля
Следующей ночью мы устроили лагерь в низине, откуда нам не было видно ни огонька, и мы верили, что скрыты от посторонних глаз. Альберт решил, что можно рискнуть разжечь костер. Мы собрали ветки, нападавшие с тополей и других деревьев вдоль берега, и Альберт, который серьезно относился ко всем урокам, выученным из «Справочника бойскаутов», искусно сложил их и поджег. Есть что-то в разожженном в ночной темноте огне, в огне, разделенном с другими, что прогоняет уныние. Мы сидели вокруг жизнерадостного огонька, ветки трещали, сгорая в танцующем пламени, и хотя в тот день мы не ели, я чувствовал, как поднимается наше настроение вместе с дымом, который уносится к звездам. Нам казалось, что мы уже целую вечность не смеялись и даже не улыбались, и было приятно видеть на лицах остальных выражение не столько радости, сколько облегчения и покоя.
– Сыграй нам, Оди, – сказала Эмми.
Я взглянул на Альберта, и он кивнул.
Впервые с того дня, как мы оставили мертвого Джека в сарае, я достал гармонику и начал играть. Я выбрал «Желтую розу Техаса», потому что она была веселой и все знали слова. Альберт и Эмми пели, а пальцы Моза двигались в грациозном балете.
– Эта для Моза, – сказал я и заиграл «Возьми меня на бейсбол». Он широко улыбнулся и, когда песня закончилась, показал: «Скучаю по запаху кожаной перчатки».
– Бейсбол еще у тебя впереди, – сказал Альберт.
Эмми хлопнула в ладоши.
– Когда-нибудь ты станешь знаменитым бейсболистом, Моз. Я знаю это.
Моз покачал головой и показал: «Просто счастлив быть свободным».
– Оди, сыграешь «Шенандоа»? – спросила Эмми.
Я хотел играть легкую музыку, но знал, что эта песня была особенной для нее, потому что была особенной для ее мамы. Так что я прижал гармонику к губам и заиграл эту прекрасную грустную мелодию. После мы молча смотрели в огонь, потерявшись в своих мыслях.
– Знаете, чего я хочу? – вдруг спросила Эмми. Она перевела взгляд с Моза на Альберта, потом на меня. – Я хочу сидеть с вами вокруг костра, как сейчас, каждую ночь до самой смерти.
Моз улыбнулся и показал: «Сожжешь все деревья в мире».
– И только подумай про дым, Эмми, – смеясь, сказал Альберт. – Он закроет все небо.
– Индейцы верят, что дым возносит их молитвы к небу, – раздался голос из темноты.
В круг света шагнул мужчина, большой и сильный, с плечами, как у бизона, на которых волосы лежали, как зимняя шкура бизона. На нем была старая черная ковбойская шляпа, рубашка на кнопках, грязные джинсы и ободранные остроносые сапоги. Он выглядел как ковбой, только что соскочивший с лошади, разве что он явно был индейцем. Он стоял на границе света от костра, с холщовым мешком за плечом и непроницаемыми глазами.
– Услышал музыку. Не возражаете, если присоединюсь?
Эмми придвинулась к Мозу, который обнял ее одной рукой. Альберт встал и с вызовом оглядел мужчину с головы до ног. Я осмотрелся вокруг в поисках чего-нибудь, что можно было бы использовать как оружие, и наконец остановился на толстом суке тополя, до которого мог дотянуться, если понадобится.
– Не знаю, голодны ли вы, – сказал мужчина. – Но я бы приготовил их, если вы разрешите воспользоваться вашим костром. – Он достал из мешка двух завернутых в газету сомов. – Буду рад поделиться.
Предложение прозвучало доброжелательно, но только недавно освободившись из плена Джейка, я не спешил приглашать незнакомого человека к теплу нашего костра. С другой стороны, за последние два дня мы почти ничего не ели. Я много раз думал, не потратить ли две пятидолларовые купюры в своем правом ботинке на еду, но Эмми в ту ночь, когда пришла ко мне и говорила словно в трансе, сказала, что я пойму, когда придет время достать их, и я чувствовал, что еще рано. Поэтому мысль о горячих вкусных сомах была заманчивой.
Наконец Альберт кивнул.
Индеец нашел две прямые крепкие палки в куче, которую мы собрали для костра. Он взял уже почищенных и выпотрошенных сомов, сунул каждому в рот палку и воткнул палки в землю, так чтобы рыбы нависали над огнем и углями. Потом он сел с другой стороны костра.
– Вы еще малы, чтобы позаботиться о себе, – сказал он. – Хотя что там, я забочусь о себе сам с тринадцати лет.
– Вы ковбой? – спросил я.
– Бывший. Перегонял скот для одного человека в Южной Дакоте. Сейчас никто не платит за коров, так что пришлось уйти. Решил вернуться домой.
– А где дом? – спросил я.
Он развел руки.
– Здесь.
– Прямо здесь? – Я постучал по земле.
– Ага. И в ту сторону, и в ту. – Он показал в обе стороны вдоль Гилеада. – Все это была моя земля и земля моих друзей сиу. У нас нет документов, где это написано. Но мы никогда ее не продавали. Ее просто забрали.
Он рассматривал Моза с особенным интересом и заговорил с ним на языке, которого я не понимал. Судя по лицу Моза, он тоже не понял. Зато Эмми ответила:
– Да.
Индеец округлил глаза и улыбнулся. Он снова заговорил на странном языке, и Эмми ответила на нем же.
Индеец увидел, что мы разинули рты, и показал на Моза:
– Я спросил вашего друга, не сиу ли он. Потом я спросил девочку, откуда она знает мой язык. Она сказала, что в ней течет кровь сиу.
– Я не знал, что ты умеешь говорить на сиу, – сказал я Эмми.
– Меня папа научил. Но в Линкольнской школе мне не разрешили бы на нем говорить. Ты помнишь это правило, Оди.
Я помнил. Еще я помнил порки и ночи в тихой комнате, ожидавшие тех, кто это правило забывал.
Лед был сломан, и я задал индейцу вопрос, который волновал меня с момента его появления:
– Где ваша удочка?
– Удочка?
– Ловить рыбу. – Я кивнул на сомов над костром.
– Я поймал их не на удочку и крючок. Я их приманил.
– Приманили?
– Ну, знаешь. – Он пошевелил пальцами. – Тупые рыбы, они думают, что это червяки. Когда они заглатывают, я просто хватаю их.
Звучало опасно, и на ум сразу пришел Герман Вольц со своими четырьмя с половиной пальцами. Но у индейца на каждой руке был полный набор.
Эмми все еще сидела рядом с Мозом, хотя больше не под защитой его руки. С момента разговора на сиу ее страх перед индейцем, похоже, испарился. Она снова заговорила с ним на этом языке, и он ответил.
– Она спросила, как меня зовут, – перевел он нам. – Я сказал, что мое имя Ночной Ястреб. Но большинство людей зовут меня Форрест.
– Почему? – спросил я.
– Так записано в свидетельстве о рождении, выданном белыми.
– У вас два имени?
– Больше. А как зовут вас всех?
– Эмми, – тут же откликнулась Эмми.