Эта ласковая земля
– Тебя сажали туда? – спросила она.
– Я практически жил там.
– Вас правда били?
Я увидел, что у нее в глазах стоят слезы, и смягчил тон:
– Я просто говорю, что хотел бы жить тут с вами.
Она заплакала и обняла меня, и хотя все сказанное мной было истинной правдой, я чувствовал себя ужасно из-за того, что рассказал ей.
– Я все исправлю, Одиссей. Клянусь.
– Просто позвольте мне остаться.
Она вытерла глаза. На ее губах появилась улыбка, словно первые лучи солнца в тот день, и она сказала:
– Конечно, ты можешь остаться. Теперь все будет хорошо, я обещаю.
Дождь не только не перестал, он полил сильнее, как лил, должно быть, во времена Ноя. Я сидел, глядя на унылый вид за окном, и от нечего делать достал гармонику и начал развлекаться отрывками из любимых мелодий. Не успел я опомниться, как на чердаке собрались несколько девушек и стали просить сыграть. Наконец Долорес спросила:
– Знаешь «Шенандоа»?
Заиграв, я заметил, как погрустнели ее глаза, и подумал о Коре Фрост с Эмми и о том, что значила эта песня для них, и почему-то от этого Долорес стала нравиться мне больше остальных девушек. От этого и того, что она немного напоминала мне Мэйбет Шофилд.
К нам присоединилась тетя Джулия и, послушав «Мою дикую ирландскую розу», улыбнулась и сказала:
– Твой отец играл ее.
– Это его, – показал я гармонику. – Единственное, что у меня от него осталось.
– Девочки, – сказала тетя Джулия. – Нам с Одиссеем надо побыть вдвоем. – Когда они вышли, она села рядом со мной на кровати. – Ты не рассказал, как добрался сюда. Я бы хотела услышать эту историю.
Так что я рассказал ей все, взвалив на ее плечи каждое преступление и каждый грех. Она выслушала правду про ДиМарко, Эмми и похищение, про выстрел в Джека, про Альберта и змеиный укус, про Мэйбет Шофилд, про Бога Торнадо и причины, по которым я покинул Сент-Пол. Когда я закончил, открыл душу нараспашку, она сделала кое-что настолько неожиданное, что я лишился дара речи. Она встала на колени передо мной, взяла мои ладони в свои и, как будто мы, грешник и исповедник, поменялись местами, попросила:
– Прости меня.
Глава шестьдесят втораяТой ночью дождь наконец прекратился, и на следующий день после завтрака тетя Джулия вызвала такси и отправила нас с Долорес за покупками.
– Она молода и знает, что тебе подойдет, – объяснила она.
Но когда мы сели в такси, Долорес сказала:
– Джулия никогда не выходит. Этот дом для нее как тюрьма. Она забивается в свою комнату, и единственные звуки, которые доносятся оттуда, это швейная машинка.
– Швейная машинка?
– Мы все покупаем себе одежду, но Джулия сама придумывает и шьет все, что носит. У нее всегда получается очень элегантно. Хотелось бы мне так уметь.
Я не замечал этого в тете Джулии. Мне было двенадцать лет, и я долго жил в сельской местности, где высокой модой считалось все, что не сшито из мешковины.
– Ты долго живешь с ней? – спросил я.
– Живу с ней? – Она посмотрела на меня, как будто я заговорил на арабском, потом покачала головой. – Ты еще такой неиспорченный, Одиссей. Полагаю, это быстро пройдет.
– Зови меня Оди.
– Тогда ты зови меня Долли. И мне поручено накупить тебе кучу всего нового.
– Обувь мне не нужна, – сказал я. – Мои «Ред Винг» практически новые.
– Я знаю про «Ред Винг». Они дорогие. Где ты взял деньги?
Раз мы так хорошо проводили время вместе, я рассказал ей, как заполучил эти чудесные ботинки в галантерейном магазине в Вестервилле, штат Миннесота, немного приукрасив, как это обычно делают рассказчики, и утаив достаточно, чтобы она не догадалась, что я похититель. Или убийца. К концу рассказа она хохотала до упада. И водитель такси, который тоже слушал, вместе с ней.
– Ты здорово рассказываешь, Оди, – сказала она. – Не думал записывать?
– Может быть, когда-нибудь.
Она велела водителю ехать в центр Сент-Луиса, к универмагу с названием «Стикс, Баер и Фуллер», который занимал целый квартал. Я никогда не видел столько товаров в одном месте, и как ни странно, мое хорошее настроение накрылось медным тазом. Народа в магазине было немного. Не знаю, то ли потому, что было еще рано, то ли из-за экономики страны, которую все ругали. Долли сказала, что ей велено проследить, чтобы у меня было по несколько вещей каждого вида: брюк, рубашек, нижнего белья, носков, ботинок. Я померял пару вещей, потом сказал Долли, что больше не хочу.
– Не хочешь новую одежду? – спросила она, как будто я сказал какую-то чушь.
По правде говоря, мне было плевать. Штаны, рубашка, белье и носки, что были на мне, теперь были чистые и вполне приличные, так я ей и сказал. Но это была не вся правда.
– Долли, можно я покажу тебе кое-что? – спросил я.
– Конечно. Что?
– Не здесь. Придется пройтись.
– Думаю, мне не помешает размяться.
Через несколько кварталов мы стояли над низиной вдоль реки, глядя сверху на жавшиеся друг к другу лачуги и людей, стоящих в очереди за едой перед «Добро пожаловать». Из-за сильного дождя накануне я искренне беспокоился за этих людей и их самодельные укрытия. Я не заметил признаков того, чтобы что-то смыло в реку и унесло, но все в Гувервилле передвигались по колено в грязи и, несмотря на вышедшее после грозы яркое солнце, ходили сгорбившись, будто потоп все еще обрушивается на них.
– Думаешь, я об этом не знаю? – спросила Долли напряженным голосом, граничащим с гневом.
– Я просто хотел, чтобы ты поняла, почему я не могу позволить тебе купить мне все эти новые вещи. Не думаю, что смогу носить их, не чувствуя себя виноватым.
– Думаешь, мне должно быть стыдно носить это?
На ней было голубое платье в белый горох с коричневыми пуговками и таким же кантом вокруг широкого воротника. Я решил, что оно красивое и она красивая в нем.
– Ты хоть представляешь, чем мне приходится заниматься, чтобы носить такую одежду?
Теперь ее глаза метали молнии, а лицо напряженно застыло. Она рассказала мне в ярких подробностях и выражениях, словно пьяный матрос, чем именно занималась.
Я стоял совершенно ошарашенный столкновением с миром, который никогда не мог бы представить. Но теперь я понимал все знаки, которые должны были подсказать мне, куда я попал, когда прибыл в дом на Итаке.
– Тетя Джулия тоже?
– Да, твоя драгоценная тетя Джулия тоже. Проснись, Оди. Это прогнивший мир.
– Обратно я пойду пешком, – сказал я.
– Хорошо. Могу только представить, что скажет Джулия. И на том спасибо, парень.